— Все?
— Все до одной. Это будет вымерший род. От них останется только старый энингенский отпечаток Andrias'a Scheuchzeri.
— А что же люди?
— Люди? Ах да, правда… Люди… Ну, они начнут понемногу возвращаться с гор на берега того, что останется от континентов; но океан еще долго будет распространять зловоние разлагающихся трупов саламандр. Постепенно континенты опять начнут расти благодаря речным наносам; море шаг за шагом отступит, и все станет почти как прежде. Возникнет новый миф о всемирном потопе, который был послан богом за грехи людей. Появятся и легенды о затонувших странах, которые были якобы колыбелью человеческой культуры; будут, например, рассказывать предания о какой-то Англии, или Франции, или Германии…
— А потом?
— Этого уже я не знаю…
О создании романа «Война с саламандрами»
Перевод О. Малевича.
Мне был задан вопрос, — что натолкнуло меня на создание «Войны с саламандрами» и почему я выбрал именно саламандр носителями действия своего так называемого романа-утопии о гибели человеческой цивилизации. Итак, если я должен ответить со всей откровенностью, что меня привело к этому, то придется честно признаться, что поначалу я, собственно, никакой утопии писать не собирался. У меня нет особого пристрастия к утопиям; прежде чем я начал писать своих «Саламандр», у меня был на уме совсем другой роман; я задумал образ хорошего человека, очень похожего на моего покойного отца, образ деревенского врача в окружении пациентов; из-под моего пера должна была выйти идиллия из жизни врача и вместе с тем некоторый экскурс в патологию общества. Я не мог нарадоваться этому сюжету, вынашивая его неделями и месяцами, но целиком он все-таки меня не захватывал. Мешало смутное ощущение, что в нашем полном разлада мире, каким он был тогда и каким остается сейчас, этому добряку доктору, пожалуй, нечего делать. Да, он мог лечить людей и облегчать их боль, но был слишком далек от тех болезней и болей, которыми страдает мир. Я думал о хорошем докторе, в то время как весь мир говорил об экономическом кризисе, национальных экспансиях и будущей войне. Я не мог полностью отождествить себя со своим доктором, потому что мною, — хотя это, по всей вероятности, от писателей не требуется, — владела, и все еще владеет тревога за судьбу человечества. Разумеется, и я никак, собственно, не могу отвратить то, что угрожает человеческой цивилизации; но я, по крайней мере, не в силах не видеть этого и не думать об этом почти постоянно.
В то время — дело было весной прошлого года, когда в экономике мира обстоятельства складывались прескверно, а в политике и того хуже, — я по какому-то поводу написал фразу: «Вы не должны думать, что развитие, которое привело к возникновению нашей жизни, было единственно возможной формой развития на этой планете». С этого и началось. Эта фраза и повинна в том, что я стал автором «Войны с саламандрами».
Ведь и в самом деле: отнюдь не исключено, что при благоприятных условиях иной тип жизни, скажем иной зоологический вид, чем человек, мог бы стать двигателем культурного прогресса. Человек со всей своей цивилизацией и культурой, со всей своей историей развился из класса млекопитающих, из отряда приматов; но ведь вполне вероятно, что подобная же эволюционная энергия могла бы окрыляюще подействовать на развитие другого зоологического вида. Не исключено, что при определенных жизненных условиях пчелы или муравьи могли бы развиться в высоко интеллектуальные существа, способности которых к созданию цивилизации были бы ничуть не ниже наших. Легко допустить это и в отношении других разновидностей фауны. При благоприятных биологических условиях какая-то цивилизация, и, может быть, не более низкая, чем наша, могла бы возникнуть и в водных глубинах.
Такова была моя первая мысль, а вторая сводилась к следующему. Если бы иной зоологический вид, чем человек, достиг ступени, которую мы называем цивилизацией, то, как вы думаете: стал бы он совершать такие же безумства, как человечество? Вел бы такие же войны? Переживал бы такие же исторические катастрофы? И как бы мы смотрели на империализм ящеров, на национализм термитов, на экономическую экспансию чаек или сельдей? Что бы мы сказали, если бы иной зоологический вид, чем человек, провозгласил, что, ввиду своей образованности и многочисленности, только он один имеет право заселить весь земной шар и господствовать над его жизнью?
Именно это сопоставление с человеческой историей, причем с историей самой актуальной, и заставило меня сесть к письменному столу и написать «Войну с саламандрами». Критика сочла мою книгу утопическим романом, против чего я решительно возражаю. Это не утопия, а современность. Это не умозрительная картина некоего отдаленного будущего, но зеркальное отражение того, что есть в настоящий момент и в гуще чего мы живем. Тут дело не в моем стремлении фантазировать — фантазии я готов сочинять даром, да с походом и когда угодно, если кто захочет; тут мне важно было показать реальную действительность. Ничего не могу с собой поделать, но литература, не интересующаяся действительностью и тем, что действительно происходит на свете, литература, которая не желает реагировать на окружающее с той силой, какая только дана слову и мысли, — такая литература чужда мне.
В этом-то все и дело: я писал своих «Саламандр», потому что думал о людях. Саламандр же я выбрал для своей аллегории не потому, что люблю их больше или меньше, чем иные божьи создания, но потому, что однажды скелет исполинской саламандры третичного периода по ошибке был действительно принят за окаменевший скелет нашего человеческого предка; следовательно, из всех животных саламандры имеют наибольшее историческое право выступить на сцену в роли нашего подобия. Но хотя саламандры послужили лишь предлогом для изображения человеческих дел, автору пришлось вживаться в их образ; при таком эксперименте легко подмочить свою репутацию, но в конечном счете дело это столь же удивительное и столь же страшное, как и вживание в образ человеческих существ.
(1936)
Мать [149]
Перевод: А.Гурович
Идею этой пьесы подсказала автору его жена, материал для нее дало переживаемое нами время, а непосредственным толчком к написанию послужила иллюстрация, изображающая вдову, которая стоит на коленях среди поля сражения на одном из теперешних театров войны. Пьеса как будто не нуждается в каких-либо предварительных пояснениях. Автор просит только, чтобы мертвых, собирающихся вокруг матери, изображали на сцене не в виде страшных привидений, а как простых и добрых живых людей: в привычной домашней обстановке, при свете уютной лампы они ведут себя самым обыкновенным образом. Они точь-в-точь такие же, какими были при жизни, потому что такими навсегда остались для матери; разница лишь в том, что она не может больше дотронуться до них рукою, да еще, пожалуй, в том, что они производят немного меньше шума, чем мы, живые.
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Мать.
Отец.
Ондржей.
Иржи.
Корнель.
Петр.
Тони.
Дед.
Мужской голос по радио.
Женский голос по радио.
Действие первое
Кабинет отца. Окна открыты настежь. На средней стене большой портрет отца в офицерской форме, справа и слева от него — шашки, рапиры, револьверы, ружья, трубки с длинными чубуками, всякие достопримечательности из колониальных стран — копья, щиты, луки и стрелы, кривые кинжалы, а также оленьи рога, черепа антилоп и другие охотничьи трофеи. Боковые стены заняты книжными полками, резными шкафами и стойкой с начищенными до блеска ружьями; тут же висят восточные материи, звериные шкуры и географические карты. Вообще комната обставлена на мужской лад: тяжелый письменный стол, на столе — словари, глобус, коробки с табаком, трубки, шрапнельные стаканы, заменяющие пресс-папье, и т. д.; турецкий диван, потертые кресла и стулья, мавританский столик с шахматной доской и столик с граммофоном. На шкафах — офицерские фуражки и каски. Кроме того, всюду разная экзотика — негритянские маски и другие мелочи, какие лет тридцать тому назад обычно привозили домой из колоний и других отдаленных стран. Все это имеет довольно старомодный вид и порядком обветшало; кабинет похож скорее на семейный музей, чем на жилую комнату. На диване, забравшись туда с ногами и высоко подняв колени, сидит Тони; на коленях у него толстая книга; на книгу он положил лист бумаги и что-то пишет. Время от времени шепотом читает написанное, отбивая такт рукой; иногда недовольно качает головой, что-то вычеркивает, исправляет и снова принимается тихо скандировать.
149
Как вспоминает один из ближайших друзей К. Чапека, видный чешский прозаик и драматург Франтишек Лангер (1888–1970), мысль написать пьесу, в которой мертвые действовали бы на сцене подобно живым, возникла у Чапека в конце 20-х годов, после того как он со своим братом Иозефом закончил работу над комедией «Адам-творец» (1927). [356]Более всего Чапек был озабочен тем, чтобы пьеса не производила мистического впечатления.
По свидетельству О. Шайнпфлюговой, в 1937 году, во время пребывания во Франции, она рассказала мужу о возникшем у нее замысле: «…мне пришла идея написать для театра трагедию матери. В пьесе должен быть человек и одновременно эпоха, в которую мы живем. Мать исполнена добродетелей и любви к жизни… У нее погибает муж и один за другим сыновья. Все они служат самым священным задачам и отстаивают их в борьбе. У матери остается последний мальчик… но когда она видит, как далеко зашел наш злополучный мир, убивающий даже детей, она чувствует себя матерью чужих убитых детей и сама подает последнему сыну ружье, посылая его на поле сражения защищать интересы человечества». [357]Чапек впоследствии неоднократно подчеркивал, что идея сюжета «Матери» принадлежала его жене; однажды он пришел к ней со словами: «Что бы ты сказала, если бы «Мать» написал я… Уже долгое время эта мысль не дает мне покоя, а сейчас прямо завладела мною. Разумеется, у меня другое решение; пожалуй, немного необычное: те, кто у тебя уходит умереть, у меня мертвыми остаются на сцене, — ведь стоит подумать, как использовать и силу тех, кто ушел от нас. Видишь ли, я полагаю, что тот, кто погиб за нечто достойное, не умирает и не исчезает…». [358]Между тем сама жизнь щедро поставляла драматический материал для новой пьесы. Бомба, сброшенная на школу в каталонском городе Лерида, превратила в кровавые клочья тела пятидесяти двух детей. 5 ноября 1937 года Чапек назвал этот акт одним «из самых величайших и самых варварских преступлений нашего века» и обвинил в нем тех, «кто финансирует бойни этих позорных лет». [359]13 ноября в газете «Лидове новины» была опубликована фотография с подписью «Женщина из Лериды», изображавшая испанку, которая плачет над трупом сына. Эта фотография стала последним толчком для кристаллизации замысла трагедии.
В начале 1937 года полковник чешского генерального штаба Эмануэль Моравец, в недалеком будущем — коллаборационист, выступил на страницах газеты «Дустойницке листы» («Офицерская газета») со статьей «Писатель и солдаты», в которой подверг творчество Карела Чапека критике с точки зрения воспитания воинского духа. Отвечая ему, Чапек писал: «…мужчины… всегда сражаются во имя чего-то и за что-то;… борьба идет за народ и родную землю; за народ — это значит за его свободу и духовную независимость, за его духовное и материальное благоденствие, за его язык, за его жизненную автономию; борьба идет за любовь, за жену и детей, за родной край и за собственный садик, за национальные обычаи и за свое поле, за правду, за веру, за интимность домашнего очага и за все, что придает ценность человеческой жизни… Хотя я не солдат, но думаю, что в войне многое решает и нравственная стратегия, — ведь по-разному воюют за чужую территорию и славу — и за право, свободу и человечность». [360]
Премьера пьесы состоялась 12 февраля 1938 года в Сословном театре в Праге и прошла с огромным успехом. Затем она была поставлена на многих сценах страны.
За несколько дней до премьеры пьеса вышла отдельным изданием.
Авторское понимание пьесы раскрывают несколько интервью, опубликованных в связи с ее премьерой.
На вопрос, имеет ли война в Испании прямое отношение к его новой пьесе, Чапек ответил: «Это было бы сказано не совсем правильно. Испания — одна из кровоточащих ран современного мира; драма «Мать» обобщает состояние, которое сейчас незримо владеет всей Европой; она показывает, как дорого расплачиваются обыкновенные граждане и их семьи за то, что теперь творится в мире». [361]
В том, что матери вынуждены терять своих сыновей, погибающих во имя чуждых им идеалов, Чапек видел «трагическую неизбежность». [362]
«Мать» — пьеса жестокая и в какой-то степени сенсационная, но она посвящена проблеме, которая в современном мире является фактом, от которого никуда не уйдешь. Пьеса не хочет морализировать, не может решать, — она хочет лишь пробудить в людях совесть». [363]
В чешской критике пьеса не получила единодушной одобрительной оценки. Правая печать была недовольна открытой антифашистской тенденцией пьесы. Весьма скептические оценки имели место и со стороны либеральной критики, подчас игнорировавшей ее актуальное политическое звучание. Не встретила одобрения «Мать» и в чешской левой печати, не сумевшей по достоинству оценить объективное содержание произведения, его острую антифашистскую направленность и глубоко гуманистический философский смысл.
За пределами Чехословакии первая постановка «Матери» состоялась в марте 1938 года в Сараеве (Югославия). Затея еще в том же году она была поставлена в Париже. Газета «Юманите» писала, что пьеса Чапека стала художественным выражением идей, сформулированных Пассионарией (Долорес Ибаррури): «лучше умереть стоя, чем жить на коленях» и «лучше быть вдовой героя, чем женой труса». Луи Арагон писал позднее: «Он не хотел войны. Но война надвигалась, и не Чапеку было остановить робота, сфабрикованного в Берлине. А потом был Мадрид и была Герника; фашизм стал угрожать захватом Судет. И тогда Чапек, ставший глашатаем свободы, написал пьесу «Мать». [364]
В феврале 1939 года «Мать» была поставлена в Лондоне. «Мать», — вспоминает Ольга Шайнпфлюгова, присутствовавшая на лондонской премьере, — пользовалась огромным успехом, критика называла эту пьесу произведением современного Софокла. Исполнительница главной роли играла по-английски строго, артистически целомудренно и блестяще по стилю. Но в конце отказалась дать своему последнему сыну ружье и послать его сражаться. Она заставила Тони вырвать ружье из ее рук и, одинокая, осталась на сцене». Шайнпфлюгова категорически протестовала: «Ведь ради этого конца, и только ради него, пьеса была написана! Именно это решение в финале — самое важное для пьесы». [365]
В советской печати сообщение о новой антифашистской пьесе Чапека появилось в декабре 1938 года. 5 января 1939 года на первой странице «Литературной газеты» под заголовком «Эпоха, в которую мы живем» была опубликована заключительная сцена пьесы. Полностью она была напечатана на русском языке в журнале «Интернациональная литература» (1939, № 2, перевод А. Гуровича) и в том же году вышла отдельным изданием.
Весной 1939 года пьесу «Мать» с большим успехом поставил Свердловский драматический театр. В связи с гастролями театра в Москве И. Анисимов писал в «Правде»: «Мать» — самое патетическое и величественное произведение писателя. Карел Чапек с огромной убедительностью воплотил в пьесе силу и привлекательность патриотического идеала. Он создал незабываемый образ Матери, простой женщины, которая поднялась до сознания своего долга перед родиной… Сила последней драмы Чапека в том, что она направлена против трусливого индивидуализма, обуявшего буржуазию западных «демократий» перед лицом фашистской агрессии. Она показывает величие борьбы на жизнь и на смерть во имя родины». [366]
В 1939–1940 годах «Мать» была поставлена на сценах многих театров Советского Союза.
Во время фашистской оккупации исполнение пьесы в Чехословакии было запрещено. В послевоенные годы в роли Матери на чешской сцене о большим успехом выступала О. Шайнпфлюгова.
Перевод сверен по изданию: К. Сарек. Matka. Praha, 1958.