Поиск
Я сшил себе теплый халат
Холст из Гуэй       бел, точно свежий снег.
Вата из У       нежнее, чем облака.
И холст тяжелый,       и ваты взят толстый слой.
Сшили халат мне —       вот уж где теплота!
Утром надену —       и так сижу дотемна.
Ночью накроюсь —       спокойно сплю до утра.
Я позабыл       о зимних морозных днях:
Тело мое       всегда в весеннем тепле.
Но как-то средь ночи       меня испугала мысль.
Халат я нащупал,       встал и заснуть не мог:
Достойного мужа       заботит счастье других.
Разве он может       любить одного себя?
Как бы добыть мне       халат в десять тысяч ли,
Такой, чтоб укутать       люд всех четырех сторон.
Тепло и покойно       было бы всем, как мне,
Под нашим бы небом       не мерз ни один бедняк!
Навещаю старое жилище почтенного Тао

Я с давних пор люблю Тао Юань-мина. В прежние годы, когда я не был занят службой и жил на реке Вэй, я написал шестнадцать стихотворений в подражание Тао. Теперь, посетив Лушань, побывав в Чайсане и в Лили [817], думая об этом человеке и навестив его жилище, я не могу молчать и снова пишу стихи.

Самой страшною грязью       осквернить невозможно нефрит.
Фэн, волшебная птица,       пищи, салом смердящей, не ест…
О «спокойный и чистый»,       нас покинувший Тао Цзин-цзе, [818]
Жизнь твоя охватила       гибель Цзинь и восшествие Сун. [819]
Глубоко в своем сердце       ты хранил благородную мысль, [820]
О которой устами       людям прямо поведать не мог.
Но всегда поминал ты       сыновей государя Гучжу,
Что, одежду очистив,       стали жить на горе Шоуян. [821]
Бо и Шу, эти братья,       оказались на свете одни,
И мучительный голод       их поэтому и не страшил.
У тебя ж, господин мой,       в доме выросло пять сыновей,
И они разделяли       нищету и несчастья с тобой;
И в семье твоей бедной       никогда не хватало еды,
И на теле носил ты       весь в заплатах потертый халат.
Ко двору приглашали,       но и там ты служить не хотел.
Вот кого мы по праву       настоящим зовем мудрецом!
Я на свет появился,       государь мой, намного поздней:
Пролегли между нами       пять столетий, пять долгих веков,
Но когда я читаю       «Жизнь под сенью пяти твоих ив», [822]
Я живым тебя вижу       и почтительно внемлю тебе.
Как-то в прежнее время,       воспевая заветы твои,
«В подражание Тао»       сочинил я шестнадцать стихов.
Наконец я сегодня       навещаю жилище твое,
И мне кажется, будто       и сейчас ты находишься в нем…
Не за то ты мне дорог,       что любил, когда в чаше вино,
Не за то ты мне дорог,       что на цине бесструнном играл.
То всего мне дороже,       что, корыстную славу презрев,
Ты на старости умер       среди этих холмов и садов!
А Чайсан, как и прежде, —       с деревенькой старинной, глухой.
А Лили, как и раньше, —       под горою, у той же реки.
Я уже не увидел       под оградой твоих хризантем,
Но еще задержался       в деревнях расстилавшийся дым. [823]
О сынах и о внуках       мир хотя не узнал ничего,
Но доныне потомки       с мест, обжитых тобой, не ушли;
И когда я встречаю       с добрым именем Тао людей,
Снова каждая встреча       расставаньем пугает меня!
Луна на чужбине
Гость недавно       пришел из Цзяннани к нам.
В ночь прихода       месяц рождался вновь.
В странах дальних,       где путник долго бродил,
Трижды видел он       чистый и светлый круг.
Утром вслед       за ущербной луною шел,
Ночью рядом       с новым месяцем спал.
Чьи это сказки,       что нет у луны души?
Тысячи ли       разделяла невзгоды с ним!
Утром встанет       на мост над рекою Вэй,
Ночью выйдет       на старый Чанъаньский путь.
Разве скажешь,       еще у кого в гостях
Этой ночью       будет светить луна?
Мой вздох при взгляде на гору Сун и реку Ло
Наконец-то сегодня       Сун и Ло у меня пред глазами:
Я назад обернулся       и вздыхаю о тяготах мира,
Где цветенье и слава       преходящи, как быстрые воды,
Где печали и беды       поднимаются выше, чем горы.
Только горе изведав,       знаешь радости полную цену,
После суетной жизни       станет милым блаженство покоя.
Никогда не слыхал я,       чтобы птица, сидевшая в клетке,
Улетев на свободу,        захотела вернуться обратно.

После того, как впервые расстался с Юанем Девятым [824], вдруг увидел его во сне, а когда проснулся, получил от него письмо вместе со стихотворением о цветах туна. Растроганный и взволнованный, посылаю ему эти стихи.

В Чанъани мы в храме       Юншоу с тобой говорили
И в северной части       Синьчана с тобой расстались.
Домой я вернулся       и лил безутешные слезы,
Скорбя о несчастье,       не просто Юаня жалея.
В далекие дали ведет       за Ланьтянем дорога.
С тех пор, как уехал,       о нем ничего не известно.
А я все считаю привалы       его и ночлеги:
Уже он, должно быть,       за северным склоном Шаншаня…
Вчерашнею ночью       на небе рассеялись тучи
И все расстоянья       одною луной озарились.
С приходом рассвета       во сне я увидел Юаня.
Он тоже, конечно,       не мог об мне не подумать.
В моем сновиденье       я крепко сжал руку Юаню.
Спросил у Юаня:       «Скажи мне, о чем твои мысли?»
Юань мне ответил:       «Я с болью тебя вспоминаю.
И нет человека,       который письмо передал бы»…
От сна пробудился,       еще и не вымолвил слова,
Как в дверь застучали —       дун-дун — и послышались крики.
И мне доложили —       мол, прибыл гонец из Шанчжоу,
Привез господину       письмо и вручить его должен.
Подушку покинул       и сразу в волненье поднялся.
Не глядя, поспешно       набросил на тело одежду.
Письмо я вскрываю       и вижу — знакомой рукою
Ко мне на бумаге       тринадцать начертано строчек.
В начале он пишет       о тягостном горе изгнанья,
Затем переходит       к тяжелой печали разлуки.
Те горе с печалью       так неисчерпаемы сами,
Что не было места       для вежливых слов о погоде.
Читаю: писалось       письмо это в полночь глухую
Во время ночлега       в пути на востоке Шанчжоу.
И лишь для Юаня       горел сиротою светильник
В Янчэне, в какой-то       дорожной гостинице горной.
Глубокою ночью,       когда завершал он посланье,
Луна над горами       все больше клонилась на запад.
И дерево встало       вдруг перед глазами Юаня,
Луну заслонили       цветы темно-красного туна.
А тун, как известно,       когда отцветать начинает,
Считается это       тоскою о друге любимом.
В знак нежности пишет       он на обороте посланья
И мне посвящает       «Цветы темно-красного туна».
Лишь восемь созвучий [825]       в «Цветах темно-красного туна»,
Но, ах, как глубоки       в них мысли и чувства Юаня!
Они всколыхнули              мой сон на рассвете сегодня
И соединили       с тоскою Юаня той ночью…
Я стихотворенье       без устали трижды читаю,
Строку за строкою       раз десять пою с наслажденьем.
Мне так драгоценны       все восемьдесят этих знаков,
Что каждое слово       как чистого золота слиток.
вернуться

817

Лушань, Чайсан, Лили— места в нынешней провинции Цзян-си, где родился и жил Тао Юань-мин.

вернуться

818

О «спокойный и чистый» // нас покинувший Тао Цзин-цзе… — Посмертное имя Тао Юань-мина — Цзин-цзе — «спокойный и чистый».

вернуться

819

Жизнь твоя охватила // гибель Цзинь и восшествие Сун. — Правление династии Восточная Цзинь — 317–420 гг., династии Сун — 420–479 гг.

вернуться

820

Глубоко в своем сердце // ты хранил благородную мысль… — Бо Цзюй-и, по-видимому, считает, что Тао Юань-мин не захотел служить узурпатору Лю Юю, основателю династии Сун. «Благородная мысль» Тао была шире: он не хотел служить и «своей» династии Цзинь.

вернуться

821

Но всегда поминал ты // сыновей государя Гучжу, // Что, одежду очистив, // стали жить на горе Шоуян. — В XI в. до н. э., во времена династии Инь, Бо-и— старший сын государя страны Гучжу — не захотел служить узурпировавшему престол основателю Чжоуской династии У-вану и вместе с братом своим Шу-циушел на гору Шоуян. Там питались они одною травою вэй и умерли от голода. Очистить одежду — то же, что отряхнуть прах, то есть уединиться, уйти от суетного мира.

вернуться

822

Но когда я читаю // «Жизнь под сенью пяти твоих ив»… — См. сноску 648.

вернуться

823

Я уже не увидел // под оградой твоих хризантем, // Но еще задержался // в деревнях расстилавшийся дым. — Намек на стихи Тао Юань-мина (см. стихи «За вином»).

вернуться

824

«После того, как впервые расстался с Юанем Девятым…»— Юань Девятый — поэт Юань Чжэнь (см. ниже), девятый в роду Юань. Стихи написаны после первой ссылки Юань Чжэня в 810 г. Перевод публикуется впервые.

вернуться

825

Лишь восемь созвучий… — То есть шестнадцать строк, рифмующихся через строку.

Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: