Падин Колман, совершенно неграмотный и просто неспособный выдать какую–либо информацию, поскольку едва знал английский, да и тот из–за дефектов речи с трудом понимали даже друзья, был прекрасным слугой для столь глубоко втянутого в дела политической и морской разведки человека, как Стивен. Более того, Падин был добрым, мягким и преданным, и Стивен, очень к нему привязанный, надеялся отыскать его в Новом Южном Уэльсе, куда Падина отправили на поселение в колонию, и сделать для него всё, что возможно.

Его вдруг начало беспокоить повисшее над столом молчание, и, оглянувшись, он увидел, что все улыбаются, глядя на него.

— Прошу прошения, — воскликнул он. — Мои мысли унеслись далеко, я витал в облаках. Далеко в облаках, простите, прошу вас. Меня кто–то о чём–то спрашивал?

— Вовсе нет, — Джек наполнил стакан. — Я только сказал Тому, что пришло время убавить паруса, а когда палуба перестанет походить на стену дома, вам с Мартином, пожалуй, стоит снять парадную одежду и подняться с подзорными трубами наверх. Вокруг этих рифов, скал и островов множество птиц, часто на расстоянии пятидесяти миль. На острове Норфолк есть удивительные и любопытные птицы, они роют норы, возвращаясь на ночь домой.

Лишь незадолго до того, как «Сюрприз» пересек тропик Козерога, пассат начал задувать по–настоящему. Но с тех пор, в крутой бейдевинд или на румб от него фрегат показывал, на что по–настоящему способен. Он нёс брамсели над зарифленными марселями и прекрасный набор кливеров и стакселей. Белая и иногда зеленая вода заливала наветренную скулу. Девочки, насквозь мокрые, визжали от восторга. Вздымавшаяся палуба накренялась на такой угол, что невозможно было удержать птицу в поле зрения подзорной трубы, не закрепив последнюю, а кое–кто едва не потерял ценный ахроматический прибор исключительной силы, когда его захлестнула пена. Лаг показывал двенадцать и даже тринадцать узлов при свете дня и семь–восемь — ночью, когда убирали брамсели (и это несмотря на обросшее днище). «Сюрприз» пробирался через огромные перекатывающиеся волны, чей цвет менялся от темнейшего индиго до бледного аквамарина. Но всегда (кроме пены) вода оставалась прозрачной как стекло, будто бы лишь вчера сотворенная. Ход корабля снижался лишь на рассвете и на закате, когда Джек и мистер Адамс, искренние любители статистики, замеряли температуру на разных глубинах, соленость и атмосферное давление.

В эти же дни высокие белые облака стаями пролетали по небу, пока другие, гораздо более высокие, увлекались в противоположном направлении антипассатом. Интересный феномен, и редко наблюдаемый столь отчетливо, но, к несчастью, он перекрывал звезды и даже Солнце, не позволяя провести точные наблюдения. Поскольку Джек не рассчитывал только на счисление, особенно в этих водах, то решил этим днем идти с умеренной скоростью, чтобы дозорные смогли заметить один из самых приметных рифов в этих широтах — мель Ангерич. Волны, накатывающиеся на нее, отмечали место бурлящей водой даже в сизигийные приливы, и многие капитаны использовали ее как навигационный знак.

Джек распорядился принести кофе. Его подали в элегантном серебряном кофейнике, защищенном оплеткой из белого манильского троса. Бонден красиво сплел ее пряди на манер ревантов. Пока в каюте пили кофе, спустили паруса, шум воды вдоль борта ослаб и больше не требовалось крепко держаться за стулья.

«Когда подниметесь на палубу, — посоветовал Джек, — не стесняйтесь ходить по наветренной стороне. Там должен быть мой риф, если у него есть хоть капля чувства долга». Он заставил себя быть настолько вежливым, что даже пригласил мистера Мартина поужинать в кормовой каюте этим вечером и помузицировать, хотя исполнителем тот был посредственным, ни слухом, ни чувством ритма не отличался и обычно играл довольно грубо.

Они скромно стояли на корме у подветренных поручней квартердека, и им открывался славный простор голубой воды — бесконечная череда широко отстоящих друг от друга закругленных гребней, иногда белых на вершине, пересекаемых рябью от местного течения. Медики непринужденно склонились над поручнями. Иногда до них долетали брызги — но под солнцем, теплым, хоть и прикрытым облаками, это было приятно.

— Полагаю, вы видели Макмиллана, моего помощника на «Мускате»? — спросил Стивен.

— Только на секунду. Высокий худой юный шотландец, очень озабоченный тем, что его оставили ответственным.

— Приятный юноша — усердный, добросовестный, но, естественно, неопытный. Помню, как рассказывал ему о невзгодах человеческой жизни, особенно как они затрагивают врачей. Речь шла о той постоянной, настойчивой потребности в симпатии и личной озабоченности, которая истощается у всех, кроме святых, еще до конца дня, делая медика неприкрыто черствым в больнице или на приеме бедняков, тайно черствым у богачей и стыдящимся своей черствости в обоих случаях, пока он не найдет какой–то выход из ситуации. Но я пренебрег другим аспектом, незначительным самим по себе, но способным стать непропорционально раздражающим. Вон хороший пример. — Стивен бросил взгляд вперед, где Неуклюжий Дэвис паковал в мешок заштопанную рубашку. На это могучее хмурое существо иногда находили приступы сказочного веселья. Сейчас он схватил Эмили, посадил ее себе на шею, велел держаться покрепче и помчался по фок–вантам, через кромку марса и прямо на салинг. Ребенок все это время вопил от удовольствия. — Этот огромный тип, к которому я, можно сказать, испытываю реальную симпатию, как вы сами прекрасно знаете, становится всё безумнее. Я даю ему раз в неделю настойку чемерицы, чтобы он не навредил своим соплавателям, ведь Дэвис вспыльчивый и очень сильный. И каждый раз он приходит за лекарством с печальным лицом, семеня и шаркая, губы сжаты, огромная голова склоняется набок, а на вопросы мои отвечает слабым, задыхающимся голосом, будто старая овца. Пнул бы его, если бы рискнул.

— Вижу мель! — донесся голос с топа мачты.

Обычный вопрос, обычный пеленг, вся та же беготня вверх–вниз. Со временем безошибочно узнаваемую бурлящую воду можно было разглядеть с палубы — широкая полоса на левом траверзе.

— Очень хорошо, — поделился Мартин, некоторое время посмотрев на отмель в подзорную трубу. — Я не должен быть столь неблагодарным, чтобы роптать, но хотелось бы, чтобы капитан Обри дал бы нам такой же обзор Большого Барьерного Рифа.

— Я превыше всего надеялся на остров Лизард, с которого Кук и сэр Джозеф изучали проливы. Но я прекрасно понимаю нежелание капитана. «Эндевор» в конце концов выбрался из рифа через эти проливы, но ветер их покинул, как только они оказались близко к суше, и сильная зыбь несла их, беспомощных, медленно и неизбежно, к огромной стене кораллов и высоченного прибоя. В самый последний миг намек на ветер отодвинул их ровно настолько, чтобы прилив пронес их сквозь пролив вовнутрь рифа. Помню, как сэр Джозеф нам рассказывал об этом. Им все еще владел ужас тех последних волн перед неизбежной гибелью. Практически то же самое случилось с нами на «Диане» около Тристана, как я уже рассказывал. Я тогда находился внизу, но фрегат был в десяти ярдах от холма, обрывистого склона острова Инаксессибл, прежде чем посланный свыше ветерок не увел его дальше. Капитан совершенно точно не собирается снова таким же образом обращаться к Провидению. Ему нечего сказать ни одному рифу, коралловому или нет.

Мартин какое–то время это переваривал, а потом тихо сообщил:

— Девочки обзавелись прямо–таки семьей ручных крыс.

— Правда? Я знал, что у них по штуке есть, но не много.

— Как минимум полдюжины. Как вы думаете, это может быть буревестником с острова Норфолк?

— Может быть. Группа их виднеется восточнее. Нет, дорогой мой Мартин, восток справа.

— Но не в южном же полушарии?

— Мы спросим капитана Обри. Он, наверное, знает. Но справа, ради всего святого. Ох, они исчезли и пропали.

Разговор вернулся к крысам, ставшим очень мягкими нравом и беззлобными. Можно было видеть, как днем они бродят гораздо выше трюма и даже канатного ящика. Матросы считали, что причина этому — необычно чистый балласт, еженощно заливаемый и начисто откачиваемый поутру. Все же знают, что крысы жиреют от вони. Теперь, когда посудину пошвыряло так, что балласт промыло дочиста, и он стал, будто пляж в Диле, никакого запаха не осталось.

«Парус!», — воскликнул дозорный. В этот раз на вопрос Джека «Где именно?» он ответил: «Прямо по курсу, сэр, прямее некуда. Прямое вооружение, но корабль или бриг — не скажу».

«Сюрприз» методично набирал ход с тех пор, как определил своё местоположение по мели Ангерич, и делал уже добрых десять узлов. Парус впереди двигался быстрее. Оукс с брам–стеньги крикнул вниз, что это точно корабль — наветренные лисели сверху донизу.

— Вымпел военного корабля, сэр, — чуть позже, и потом, когда его стало полностью видно на подъеме волны, — двухпалубный, сэр.

Джек рассмеялся, обращаясь к Пуллингсу:

— Это, должно быть, старый 54-пушечный «Тромп». Теперь им командует Билли Холройд. Ты когда–нибудь видел капитана Холройда, Том?

— Не думаю, сэр. Хотя имя мне, разумеется, известно.

— Мы еще юнцами служили вместе на «Сильфе».

Потом, громче, Джек велел позвать Киллика.

— Сэр? — воскликнул тот, появившись, будто черт из коробочки.

— Развороши мою кладовую и посмотри, что мы можем выставить на стол.

— Поднял личный сигнал, сэр, — доложил Рид мистеру Дэвиджу, вахтенному офицеру. Дэвидж повторил новость Пуллингсу, снова занявшему должность первого лейтенанта, а Пуллингс — Джеку. Тот распорядился об обычном ответе, за которым немедленно отправил «Ложитесь в дрейф и приходите на ужин». В то же время «Сюрприз» повернул по ветру, чтобы сигнал стал более разборчивым, и Джек приказал приготовиться убрать паруса и лечь в дрейф.