Зачем он приехал к Шуре? Проще было бы отправиться к Борису Котлярову, он живет один. Переночевать у него, а утром… Не зря же говорят: утро вечера мудренее, что-нибудь придумал бы.

А Ирка сейчас… Аристарх до боли закусил губу, замотал головой. Такого оскорбления он себе и представить не мог. Наверное, поэтому, не раздумывая, поехал к Шуре — только так можно было отомстить Ирке за все, что случилось по ее вине. Или — по ее глупости. Или — потому, что мир вокруг свихнулся, и талантливый актер Аристарх Таранов, которому прочили большое будущее, влачит теперь жалкое существование, костюм жене купить не может, не говоря уже о большем. Неважно. Любимая женщина, близкий друг, оказалась предательницей. И это намного страшнее, чем предательство мужчины.

Ледяные, жесткие струи отрезвили, выбили из тела глупую расслабленность. Аристарх закрыл воду, принялся яростно растираться мохнатым полотенцем. Мышцы вновь обрели свою упругость, а голова — ясность мышления, которая оказалась совсем ненужной в данной ситуации, ибо теперь стало ясно, что абсолютно не хочется заниматься любовью с Шурой. И никогда не хотелось.

Шура не лежала, а сидела в постели, прислонившись спиной к подушке и прикрыв одеялом ноги. Верхняя половина ее тела словно призывала Аристарха: ну полюбуйся же мной!

— Нравится, Арик?

— Фантастика, — сказал Аристарх, глядя на большие, упругие груди с воинственно торчащими в разные стороны сосками.

Он погасил свет, сбросил одежду и торопливо забрался под одеяло.

— Ты зачем свет выключил? — спросила Шура, прижимаясь к нему. Тело ее было горячим, ждущим, жадным. — Не нравится смотреть на меня? Мужчины любят глазами, все сексологи об этом говорят.

— А женщина?

— О, это сложный вопрос. Женщины любят прежде всего себя, Арик, и того, кто удовлетворяет их потребности. Страсть к приключениям, к роскоши, к плотским удовольствиям, к самоотречению, к экзотике… Если узнаешь, к чему стремится женщина, поймешь, что тебя ждет с нею. Но узнать это невозможно, а сама она никогда не скажет.

— Поэтому и говорят о загадочной женской душе?

— Наверное, поэтому. Ох, Арик, я до сих пор не могу поверить, что это ты рядом со мной, столько думала, столько представляла себе, как это будет!..

— Не так?

— Так, Арик, так… — хрипло прошептала Шура, судорожно обнимая его. — Если это ты — все так…

Горячее, обнаженное тело красивой женщины ослепило разум, ни тоскливых мыслей, ни воспоминаний — только страсть, яростная, дикая страсть, не контролируемая нежностью и желанием доставить удовольствие любимому человеку.

Его объятия были жесткими, прикосновения грубыми, поцелуи причиняли боль женщине. И она не сдерживала себя, громко кричала, кусалась, то отбивалась, то набрасывалась на него, захлебываясь в собственной ненасытной страсти. А потом он резко повернул ее, поставил на четвереньки и навалился сзади, прорезая ее дрожащее тело. В левой ладони он соединил обе груди, словно пытался смять их в одну, пальцами правой вцепился в короткую прическу Шуры. И когда она задергалась, будто в машине, летящей вниз по ступенькам, он хрипло застонал, заскрипел зубами…

Одеяло свалилось на пол. Они лежали на белой простыне и молчали. Аристарх думал, что Шура, наверное, обиделась на него, уж больно он грубо и жестоко вел себя. Ну и пусть. Больше не будет приглашать.

Шура снова придвинулась к нему, положила голову на грудь Аристарха. Ее коротко стриженные волосы щекотали ему подбородок.

— Спасибо, Арик, — горячо прошептала она. — Это была самая настоящая фантастика. Я догадывалась, что испанские гранды — яростные и неистовые мужчины, но одно дело догадываться, а другое… У меня голова кругом идет. Сейчас я могу тебе точно сказать: я люблю тебя, Арик.

Аристарх молчал. Он думал о том, что чувствует сейчас полковник, муж Шуры. Хоть как-то догадывается, что в эти минуты в его постели лежит другой мужчина и жена признается ему в любви? Или — нет? Ответ оказался простым. А сам он чувствовал что-то, когда приближался к дому, где его Ирка уединилась в комнате с толстым, старым спонсором? Ни-че-го! А ведь Ирка могла в это время…

Ни-че-го.

— Ну что ты молчишь, мой испанский гранд?

— Думаю… О твоем муже.

— Он сегодня звонил из Барселоны. Сказал, что послезавтра прилетает. Что еще тебя интересует о моем муже?

— Не ревнует?

— Нет, ему не до этого. Он мне сразу сказал, что, если узнает об измене — убьет. А если не узнает, то ее и не было. Подозревать, следить, представлять себе всякие ужасы — это, по его мнению, слишком дорогое удовольствие для мужчины.

— А ты этим пользуешься?

— Почему бы и нет? Если это позволяет мне чувствовать себя женщиной, а не просто женой?

— Действительно, — пробормотал Аристарх, чувствуя, как в груди рождается неприязнь к Шуре.

А если его Ирка — такая же?

Выйдя из подъезда, Наташа на мгновение зажмурилась. Яркое весеннее солнце ослепило ее, заиграло ощутимо теплыми лучами на красивом, смуглом лице. И небо над головой было синим-синим, каким оно бывает весной в далеком Гирее.

Вот и в Москву пришла весна. Надолго ли?

В такой чудесный, первый по-настоящему весенний день она уезжала от Андрея, покидала навсегда не очень уютную, не очень теплую квартиру, которая, тем не менее, помогла ей пережить страшные дни одиночества и растерянности, оставляла в ней хорошего, доброго человека… Если думать только об этом, прекрасная погода могла показаться издевкой над ее чувствами. Но ведь уезжала она к своему Сережке, к единственному, любимому, к кому чуть ли не год стремилась всей душой. Выходит, там, на небе, одобряли ее поступок, напутствуя весенними, яркими лучами?

Наверное, так, но особой радости Наташа не чувствовала. Во-первых, переживала за Андрея, а во-вторых, страшно было, как-то сложатся ее отношения с родителями Сергея? Она лишь однажды виделась с его матерью, когда она и Сергей еще работали в коммерческой палатке, и до сих пор помнит презрительный взгляд хорошо одетой женщины, склонившейся к окошку.

Павел Иванович, подражая настоящим персональным водителям «настоящих боссов», галантно распахнул переднюю дверцу «жигуленка». Однако Наташа, поздоровавшись с водителем, не спешила сесть в машину. За нею шел Андрей с тяжелым чемоданом в руке. Наташа открыла заднюю дверцу, держалась за нее, пока Андрей заталкивал чемодан на заднее сиденье.

— Ты куда это собралась, Наташа? — удивился Павел Иванович.

— А я думал, водители обязаны говорить «вы» своему начальству, — усмехнулся Андрей.

— Так я ж на людях всегда говорю «вы» и «Наталья Николаевна», — стал оправдываться Павел Иванович. — А когда никого нет, что же… Наташа не возражает.

— Выходит, я — не люди, — покачал головой Андрей.

— Ты — замечательные люди, — сказала Наташа. Она подошла к нему вплотную, обняла, крепко поцеловала в губы. — Я буду думать о тебе, если почувствуешь очень сильное желание вымыть наконец посуду, так и знай, это я тебя заставляю.

— Похоже, я теперь вообще перестану мыть посуду, тебе сейчас не до меня будет… — Он склонил голову к ее черным, с золотинкой локонам, искрящимся в солнечных лучах, вздохнул. — Эх, Наташа, Наташа!..

Павел Иванович опустил глаза, чувствуя себя лишним. Он обошел машину, сел за руль, оставив переднюю дверцу рядом с Наташей открытой.

— Я буду звонить тебе, — сказала Наташа.

— Не надо. Вернее, так: если понадоблюсь, звони. А если возникнет желание утешить меня — не надо.

— Ну ладно, я поехала?

— А я пошел, мне тоже на службу пора собираться. Удачи тебе, Наташа, и помни, что я сказал вчера.

— Не обижайся на меня, ладно?

— И рад бы, да не могу. Так что и не надейся. — Он резко повернулся и, низко опустив голову, зашагал к подъезду.

Почти половину пути Павел Иванович молчал, внимательно глядя на дорогу, а потом не выдержал.

— Ты что, с мужем расходишься, Наташа?

— Да… — кивнула Наташа, осторожно, чтобы не размазать тушь, промокая глаза белым платочком.