Дьюла стоял не шелохнувшись.

Я боялся, что, получив оплеуху, он выбежит из комнаты и бог знает что сделает.

В ту ночь, разговаривая с парнем, я, словно нянька, ухаживал за ним, старался, чтобы он понял: я не считаю его конченым человеком и от души хочу помочь ему встать на ноги.

Теперь же я решил, что отец своими оплеухами все испортил. Вместо того чтобы обратиться к сыну с добрыми словами, он снова оттолкнул его от себя. Однако я и словом не обмолвился, поняв, что нужно набраться терпения и ждать, пока отец с сыном сами по-родственному не выяснят свои отношения.

Несколько минут в комнате ничего не происходило. Отец стоял у окна и смотрел на голые тополя, а сын ожидал его решения, стоя у двери. Лицо его горело, но он даже не дотронулся до него руками. Он не плакал, но, видимо, ему было стыдно, отчего он все время смотрел себе под ноги.

Первым пошевелился отец. Он подошел к столу, сел на стул и начал развязывать вещмешок, с которым приехал. Он вынул каравай белого домашнего хлеба, завернутый в полосатый кусок материи, и, положив хлеб на стол, сказал сыну:

— Вот тут тебе… мать кое-что прислала.

Сказав это, он, даже не посмотрев на сына, обратился ко мне, показывая на бутыль, которую он извлек из мешка:

— Если вы не обидитесь… это не из корчмы. Один коллега привез из села… домашняя палинка…

В этот момент зазвонил телефон. Меня выбывали на КПП. Оставив их вдвоем, я надолго ушел из канцелярии.

Когда я вернулся, отец и сын мирно сидели за столом и ели.

Увидев меня, отец встал, взяв в руки бутылку, кивнул в сторону сына и спросил:

— Ему можно? Немножко…

Вообще-то в казарменные помещения запрещено приносить спиртные напитки, но в тот момент я не мог отказать ему.

Я чувствовал, что примирение прошло отнюдь не гладко и вполне возможно, что в мое отсутствие отец, разговаривая с сыном, прибегнул к методам, которые уже давно изжиты современной педагогикой. Но сейчас не это было важно; важно было то, что они помирились.

Нам был нужен старик Надь для того, чтобы помочь его сыну стать настоящим человеком.

Как бы резко ни беседовал отец с сыном, сколько бы оплеух он ему ни отвесил, этим самым он признавал и свою вину, так как он нес большую долю ответственности за то, что сын его встал на неверный путь.

Возможно, что и сам отец чувствовал это, так как, прощаясь со мной, он сказал:

— По-другому, конечно, с ним нужно было. Наши дети уже не такие, какими мы были. Не успеешь оглянуться, а они уж взрослые…

Старик уехал, а я подумал о том, что теперь он вместе со мной будет беспокоиться за судьбу сына.

С первого дня нового учебного года меня интересовало, с кем я быстрее всего установлю полное взаимопонимание. Своих офицеров я знал хорошо. Лучше всех, как говорят — с полуслова, меня понимал лейтенант Секереш. Урок, который он получил от меня в самом начале своей командирской деятельности, пошел ему на пользу и закалил его. Не мог пожаловаться я и на других офицеров. Оставалось только добиться такого же взаимопонимания с младшими командирами и солдатами.

Трудности, которые бывают в начале любого дела, не позволяли мне с первых же дней сосредоточить свое внимание на отдельных лицах. И все же могу назвать людей, которые оказались как-то ближе мне, чем другие.

Так, ефрейтор Йожеф Балатони в первую же неделю после прибытия новобранцев в роту принялся за создание комсомольской организации в роте. Он побеседовал с молодыми солдатами и однажды вечером принес мне список первых комсомольцев.

— Вот первые, — сказал он. — Думаю, что для начала довольно и такого количества.

Я бегло просмотрел список. Он мало что говорил мне. Знакомыми оказались лишь фамилии младших командиров да старослужащих солдат. А вот на что способен каждый из новичков — этого я, к сожалению, еще не знал.

Шевелла, Шурани, Лакнер… фамилии и не больше.

— Давайте проведем первое собрание, — сказал я Балатони, — на котором поближе познакомимся с товарищами.

И вот в клубе собралось десять комсомольцев. Поначалу разговор как-то не клеился, и тогда решили, чтобы каждый коротко рассказал о себе.

В тот вечер мы, например, узнали о том, что Шевелла женат и имеет маленького сына. Жена его работает, получает не ахти как много, но на жизнь хватает.

Шевелла говорил откровенно. Так, он рассказал, что, когда получил повестку с призывного пункта, не очень-то обрадовался этому, однако ничего не стал делать, чтобы уклониться от призыва, хотя и слышал, что якобы есть распоряжение семейных в армию не забирать.

— Теперь, — продолжал он, — я не жалею об этом. В роте я чувствую себя хорошо. Раньше я представлял себе солдатскую службу другой, невыносимо трудной.

Рассказали о себе и другие.

На этом собрании избрали комсомольское бюро. Секретарем стал Балатони. Герьен предложил в ближайшее время провести собрание, посвященное приему в комсомол. Несколько желающих уже подали заявления.

— Нам придется много работать, товарищи, — заявил Балатони, к моему удовлетворению.

Я рассчитывал на то, что комсомольцы станут моими помощниками.

После собрания я задержал младших командиров в зале, чтобы немного побеседовать с ними. Командиров взводов в тот вечер не было в казарме; я и сам охотно ушел бы домой, но все-таки остался, так как чувствовал необходимость поговорить по душам.

Ефрейтор Хаваш попросил меня отпустить его. Я поинтересовался причиной, тот улыбнулся, но не успел ответить. Его опередил Герьен:

— Известное дело куда. В автопарк. Хочет посмотреть, не поснимался ли с кузовов брезент — так, сам по себе.

Все громко засмеялись.

— Если бы каждый из вас так заботился о боевой технике! — серьезно сказал я.

— Товарищ капитан, им телегу нужно, а не машину, — заметил ободренный моей поддержкой Хаваш.

— У него мания всех нас посадить за баранку, — усмехнулся в ответ Токоди.

— В этом вопросе товарищ Хаваш абсолютно прав, — сказал я, заметив, что все смотрят на меня. — Да, да, не удивляйтесь. Автомашина, если так можно сказать, является в наш атомный век техническим минимумом.

— Они не понимают, как важно, чтобы каждый солдат мог в бою, если убьют шофера, сесть за руль и повести машину дальше, — с воодушевлением произнес Хаваш и, получив мое разрешение, пошел в парк, где, по его словам, у одной из машин что-то подозрительно быстро стал греться мотор.

Токоди не сдавался:

— Он только о себе беспокоится. Хочет доказать нам, что он со своими шоферами является самой важной персоной в роте.

— Не в этом дело! — заметил Балатони. — Будет очень хорошо, если мы сможем добиться взаимозаменяемости.

— За два дня можно научиться крутить баранку, — пренебрежительно сказал Токоди.

— Крутить, конечно, можно научиться, — отпарировал шофер Беркеш.

— Ну, может, не два дня, а больше, — уступил Токоди. — Уж больно вы превозносите свою профессию.

— Не превозносим, а просто ценим, — ответил Беркеш. — А вы что, думаете, все начинается и кончается автоматом?

— Уж не своим ли «чепелем» ты будешь давить противника? — сказал Токоди. — Самое важное в нашем солдатском деле — это оружие.

— Все это одинаково важно, — попытался примирить противников Балатони.

— Только хорошо вычищенное оружие, а не грязное, — услышал я у себя за спиной голос старшего сержанта Чордаша.

— У нас в роте грязного оружия нет, — заметил я, чувствуя, что Чордаш неспроста бросил свою реплику.

— Есть. Не так ли, товарищ Токоди? И у нас не все хорошо чистят свое оружие. — Старший сержант со значением выговорил каждое слово.

Токоди, явно не ожидавший такого оборота дела, метнул недовольный взгляд на Чордаша и тут же отвернулся.

— Выходит, я этого не знал, — сказал я, смотря в глаза Токоди.

— Это у Тимара раз автомат был плохо вычищен… — неохотно пробормотал Токоди. — Черт бы его…

— Но-но, — перебил я его. — Тимар — неопытный солдат, у него есть командир отделения, который, в свою очередь, обязан не только следить за чисткой оружия, но и вообще проверять, как молодые солдаты выполняют свои обязанности.