-- Во имя солнца, в честь светлого праздника солнечного поворота... -- толпа охнула, а осужденные задрожали так явственно, что Дойл увидел это со своего места, -- мы даруем осужденным предателям нашу милость. Бывшие милорды Трэнт, Грейл, Ойстер, Стоу и Ройс за свою измену заслуживают самой страшной казни и забвения, сами их имена должны быть уничтожены вместе с телами. Во имя солнца, с благословления Всевышнего, мы даруем им свою милость -- их тела не будут сожжены, и их родственникам будет разрешено похоронить их.

Это заявление было встречено восторженным ревом -- в этот момент, очевидно, Эйрих казался воплощением прощения, доброты и великодушия. Но он еще не закончил.

 -- Бывший милорд Арвинт за умолчание заслуживает порки, а за участие в измене -- смерти. Мы даруем ему свою милость -- он умрет сразу на плахе, не будучи опозоренным.

Рев стал настолько громким, что заболели уши. А Эйрих снова поднял руку и объявил:

 -- Бывший милорд Рэнк, твои молитвы услышаны Всевышним. Ты получаешь из рук короля прощение, жизнь и титул.

Рэнк упал на колени и сложил руки в молитвенным жесте, чернь, кажется, заплакала от умиления и восторга. Но длилось это недолго. Едва Рэнка две тени под руки убрали с помоста, Эйрих опустил руку, и палач толкнул в спину Арвинта. Тот встал на колени, громко произнес:

 -- Всевышний, спаси мою душу, -- и положил голову на плаху. В свете заходящего солнца блеснул топор -- голова со стуком упала на дощатый эшафот, брызнула кровь. Палач наклонился и поднял за волосы голову, на лице которой застыло выражение ужаса.

Остальным осужденным права на последнее слово не дали -- Дойл совершенно не желал слушать, что они скажут. Пять тел заболтались в петлях одновременно, пять глоток захрипели, десять ног задергались в безумном предсмертном танце -- но это был еще не конец. Ударом топора палач обрубил веревки -- и осужденные повалились на помост, еще живые. Помощники палача растащили их из кучи, распластали на досках и сорвали с них одежду под рев черни. Снова сверкнул топор -- и Ойстер заорал от боли: ему отрубили правую руку. Следом левую. Обе ноги -- на первой он перестал кричать. А потом палач показал его отсеченную голову -- с впавшими щеками и дорожками слез.

Эйрих смотрел куда-то на небо, за часовую башню, остальные милорды прятали глаза и искали что-то увлекательное на полу просторного балкона. А Дойл по-прежнему не отводил взгляда и видел каждую отсеченную конечность, слышал каждый крик безумной боли. Он ощущал зуд в собственных руках и ногах, но не чувствовал тошноты. В конце концов, он сделал то, что должен был сделать. И, если бы потребовалось, сам стал бы палачом.

Глава 22

Уже на утро о казни не напоминало ничто. Рыночная площадь снова была полна торговцев и покупателей, а также шутов, пытающихся нехитрыми куплетами выманить как у первых, так и у вторых мелкую монетку. Двор тоже о казненных милордах старался не упоминать -- в отличие от Эйриха.

Придя к нему на следующий день, Дойл застал его в скверном расположении духа и в компании с двумя пустыми и одним ополовиненным кувшинами вина.

 -- От королевского совета остались ошметки, -- рявкнул Эйрих, едва увидев брата.

 -- Новый соберешь, -- отозвался Дойл и, немного подумав, взял себе кубок и тоже плеснул вина.

 -- Из кого? А, проклятье, -- Эйрих грохнул кубком о стол и откинулся на спинку стула, -- Грейл со мной воевал плечом к плечу. Ойстер еще отцу служил, меня на своем коне катал, когда я едва ходить умел... Из кого собирать, если самые верные предают?

 -- До весны все равно об этом думать бесполезно, -- Дойл дернул плечом, -- а то и до лета. После солнечного поворота Шеан заполонят бездельники всех мастей, не до того будет.

 -- А до весны предлагаешь всемером заседать?

 -- Ввосьмером. Ты забыл Рэнка.

Эйрих, кажется, даже протрезвел.

 -- Ты хочешь вернуть Рэнка в совет?

 -- Не хочу, а настаиваю. Веры ему нет и не будет, но он нужен мне под рукой, -- Дойл скептически заглянул в кувшин, обнаружил, что в нем остается еще многовато, и решительно отставил на пол.

Какое-то время они молчали -- Эйрих лениво искал взглядом, где бы взять еще вина для успокоения разбушевавшейся совести, а Дойл лениво постукивал пальцем по колену. Потом король спросил:

 -- Чем займешься теперь?

 -- Вопрос ведьмы все еще не решен. А кроме того, мне нужно найти одну излишне щедрую персону.

Эйрих приподнял одну бровь.

 -- Обнаружилась персона, предположительно женщина, которая желает обеспечивать безбедную жизнь моего слуги, -- пояснил Дойл.

 -- В обмен на некие услуги?

 -- Всего на одну -- устранение его хозяина. И мне очень интересно... кто эта персона.

 -- Тебя хотели убить? -- Эйрих поднялся со стула и сделал несколько широких шагов по комнате. -- Проклятье, и я узнаю об этом совершенно случайно? Когда это было?

 -- Позавчера. Мальчишка принес мне деньги и описал как мог того, от кого их получил. Отец Рикон уже начал поиски, так что мне остается разве что помочь ему. Или дождаться результатов.

 -- Не забудь сообщить об этом мне, -- велел Эйрих. В ответ Дойл только пожал плечами -- он был убежден, что справится с этим вопросом самостоятельно.

И не ошибся. Когда спустя два дня люди Рикона сообщили, что щедрость проявила вдова милорда Стоу, Дойл просто наведался к ней и достаточно доступно объяснил, чем в следующий раз для нее и для ее сына обернется подобная инициатива. Вдова рыдала, умоляла не трогать "бедного мальчика" и, по итогам, получила прощение -- с оговоркой, что мальчик будет не позднее весны представлен королю и немедленно по достижении им четырнадцати лет отправится на военную службу в гарнизон. От послушности вдовы зависело, будет это северный гарнизон, который то и дело атакуют чудовища из-за гор, или спокойный южный. Вдова поняла.

Постепенно приближался праздник поворота солнца. Шеан украсился лентами и ветками вечнозеленых кустарников, замок постепенно снова начал наполняться гостями со всей Стении и из-за границы. Прибыли остеррадские послы -- с дарами, вежливые и какие-то напуганные. Эмирцы как обычно прислали дары.

Дойл разрывался между необходимостью проверять каждого новоприбывшего, сверяться со своими карточками на всех дворян и собирать бесконечные слухи, сплетни и разговоры, чтобы обеспечить хотя бы видимость безопасности, и желанием закрыться в своих комнатах и не выходить до тех пор, пока это праздничное безумие не закончится.

Разумеется, необходимость перевешивала -- и он появлялся на каждом пиру, радуя своих и чужих вельмож собственной недовольной физиономией и редкими, но ядовитыми замечаниями. В добавок ко всему, леди Харроу уже который день в замке не показывалась -- что лишало Дойла последней надежды на то, чтобы получать от застолий и празднеств удовольствие. Впервые заметив ее отсутствие, Дойл даже задумался о том, чтобы послать к ней Джила с запиской или устным вопросом -- но решительно отказался от этой мысли. Он не желал выглядеть глупо, поэтому ограничился тем, что через людей Рика убедился в том, что она в порядке и находится в своем доме в столице.

Наконец, наступил праздничный день. Словно в насмешку над Стенией и всеми торжествами, солнце решило не показываться -- небо с утра было затянуто серыми облаками, из которых сыпал мелкий дождь вперемежку со снегом. Впрочем, это не помешало Эйриху объявить, что, несмотря на погоду, торжественная процессия пройдет по городу -- к радости всего двора и к искреннему неудовольствию Дойла. Он был готов мокнуть под дождем ради блага страны, но никак не во имя древних традиций.

Эйрих, кажется, угадал его недовольство, потому что прежде, чем выйти из зала, обернулся и ободряюще сжал его плечо. Дойл закатил глаза, надеясь, что Эйрих угадает также и ответ: да, он будет в полном порядке, когда праздник закончится. И в еще большем порядке, когда, к концу зимы, вся придворная свора разъедется по своим имениям до начала осени.