От вечерних пиров и веселья было решено отказаться -- скромные обеды больше подходили ситуации и были удачнее с точки зрения безопасности.

Объехав вечером город еще раз, Дойл установил комендантский час. Болезни было все равно, в какое время находить своих жертв, но полупустой город опаснее оживленного. Как только схлынет первая волна ужаса, появится вероятность погромов -- и Дойл желал бы оттянуть их наступление как можно дальше и сделать все возможное, чтобы суметь взять ситуацию под контроль.

Наутро было объявлено, что всем жителям Шеана -- больным и здоровым, лордам и простолюдинам -- под страхом ареста запрещается покидать свои дома с девяти вечера и до шести утра. Город наполнился закованными в прочные доспехи стражниками, молчаливыми тенями в серых одеяниях и, конечно, лекарями с закрытыми лицами и с корзинами трав и всевозможных инструментов, напоминающих арсенал палача.

Глава 27

В темном и душном, несмотря на холод, складе, воняло настолько отвратительно, что даже стойкий организм Дойла взбунтовался и отреагировал рвотным позывом. Это была не просто вонь испражнений, пахло гнилью, смертью, а слишком резкие пахучие травы, висевшие всюду пучками, не только не перебивали, но даже усиливали эти запахи. В этот раз никто не попытался забить Дойла камнями -- на него словно бы не обратили внимания, и он спокойно прошел внутрь.

Людей было слишком много -- они лежали тесными рядами, а кое-где едва ли не кучами, похожие на сваленные в общую яму трупы после битвы. Но эти кучи дышали, кашляли, блевали и стонали от боли.

Дойл повыше поднял слой ткани, пропитанный полынным маслом, надеясь защититься от вони, и решительно пошел вглубь склада, к столу, за которым стояли лекари. Отряд стражи, чеканя шаг, проследовал за ним. Вскрики показали, что пару раз металлические сапоги с грохотом опустились на не каменный пол, а на чьи-то ноги или руки.

Когда Дойл приблизился к столу, лекари как по команде подняли головы. Один из них -- лиц было не разобрать за многослойными повязками -- спросил глухим из-за ткани голосом:

-- Что угодно милорду?

Дойл обвел склад взглядом, вспоминая слова Эйриха про холод. Вчера брат побывал здесь и вернулся в глубокой печали, а вечером несколько раз спросил, можно ли хоть как-то облегчить страдания несчастных больных. Дойл про себя подумал, что единственный способ -- прирезать их быстро и сжечь склад, но, конечно, не сказал этого и пообещал сделать все, что в его силах.

-- Почему не растопили печи? Их здесь как минимум три, -- спросил он резко.

Глаза лекаря блеснули каким-то непонятным выражением.

-- В тепле болезни вольготней, чем в холоде. Чума не любит мороза.

-- А люди быстрее сдохнут от холода.

Второй лекарь -- Дойлу показалось, что его глаза в окружении лучиков морщин ему знакомы -- опустил плечи и дребезжащим голосом сказал:

-- Лучше лечить лихорадку, чем чуму, милорд, -- потом отвернулся и отошел от стола, прошел мимо рядов метающихся в агонии тел, склонился над одним и замахал в воздухе руками.

Подбежали еще двое, тоже закутанных в тряпки, подхватили и потащили к выходу -- труп. Дойл дернулся и быстро спросил:

-- Куда деваете тела?

-- На похороны нет времени, скидываем за складом в яму и засыпаем, -- проскрежетал тот из лекарей, который до сих пор ни разу не подал голоса.

Дойл ругнулся сквозь зубы и велел:

-- Сжигайте, -- а не получив ответа, повторил громче: -- сжигайте, я сказал! Всех закопанных -- тоже.

Первый лекарь опустил глаза:

-- Нет ничего хуже такого погребения. Не уйдя в землю, из которой поднялся...

Дойл не позволил ему докончить цитату из Святейшей книги и прошипел:

-- Если оставить трупы в земле, вскоре они отравят воду. Сжигайте. Немедленно.

Лекари молчали долго, прежде чем по очереди наклонили головы и не сказали:

-- Будет исполнено, милорд.

Дойл круто развернулся и собрался уходить, но его внимание привело оживление в дальней и самой темной части склада.

-- Посветите, -- сказал он командиру отряда стражи, державшему чадящий факел, и прошел вглубь. Свет факела высветил неровным пятном воспаленные грязные лица больных и двух женщин, склонившихся над ними и белоснежными платками стирающих с их лбов пот. Лица обеих были скрыты тканевыми повязками, но выбивающийся рыжий локон Дойл не мог не узнать.

-- Леди Харроу? -- позвал он. Одна из женщин обернулась, и он понял, что не ошибся.

-- Милорд, вы здесь?

-- Проклятье, -- прошипел он, -- что вы здесь забыли?

-- Милорд... -- нервно пробормотала вторая женщина, и по голосу Дойл узнал Майлу Дрог.

-- Вам здесь нечего делать, -- оборвал он ее.

-- Эти люди нуждаются в помощи! -- леди Харроу выпрямилась во весь рост.

-- И здесь мой отец, -- почти шепотом добавила Майла.

Почти минуту Дойл выдерживал непростую внутреннюю борьбу, но здравый смысл, к счастью, одержал победу. По острому и упрямому взгляду леди Харроу он видел, что она уже все решила для себя и не уйдет по доброй воле, поэтому обернулся к отряду стражи и приказал:

-- Выведите этих леди из лекарской.

Леди Харроу тихо вскрикнула, когда стражник аккуратно, но очень твердо взял ее под локоть и потянул к выходу. Попыталась рвануться, но Дойл качнул головой:

-- Леди Харроу, если будет нужно, я велю вас отсюда вынести на руках. Леди Майла...

Майла не сопротивлялась и покорно позволила себя увести.

Дойл тоже вышел на свежий воздух, но, сделав вдох, быстро понял, что он не свеж. Лекари поспешили выполнить приказ и подожгли яму с трупами.

Леди Харроу и Майла стояли в стороне, одинаково зажимая ладонями рты и носы. Дойл подошел к ним.

-- Где вас ждет карета?

-- Мы пришли пешком, -- сказала Майла до того, как леди Харроу успела ей помешать.

Стражники подвели коней и, повинуясь молчаливым указаниям Дойла, усадили девушек верхом -- двое из отряда будут вынуждены идти.

Дойл тоже сел в седло и поскакал первым. И только когда удушающий дух доков остался позади, размотал с лица повязку и обернулся к женщинам. Леди Харроу тоже избавилась от тряпок, и теперь стали видны ее плотно сжатые побелевшие губы. Майла выглядела скорее испуганной.

-- По какому праву, милорд, -- произнесла леди Харроу, -- вы распоряжаетесь моими поступками и моей жизнью? Вы не мой король, не брат, не отец и не супруг, -- последнее слово она почти выплюнула и, кажется, будь ее воля, этот плевок был бы ядовитым.

В другой ситуации, без лишних ушей -- не столько стражников, сколько Майлы -- возможно, Дойл ответил бы иначе: мягче, любезнее. Признался бы, что он скорее сам подставится под смертельный серп чумы, чем позволит ей погибнуть. Но для этого был неподходящий момент, поэтому он произнес с не меньшим ядом в голосе:

 -- Считайте, что до тех пор, пока город не освободится от чумы, мои приказания должны исполняться так же, как приказания короля. И я запрещаю вам... обеим, -- он обернулся еще и на Майлу, хотя она сейчас его совершенно не интересовала, -- соваться в доки. Сидите по домам. Ясно?

Майла мелко закивала, а леди Харроу обронила сквозь зубы:

 -- Предельно ясно, милорд Дойл.

Это обращение весьма сильно отличалось по тону от ее обычного приветливого "милорд" и еще сильнее -- от однажды произнесенного "Торден". Но главное, она дала слово.

Обе леди спешились у дома леди Харроу, старый слуга сразу же пропустил их внутрь. Майла на прощение сделала слабенький реверанс, леди Харроу не удостоила даже наклона головы.

 -- Проклятье! -- стегнув коня кнутом, Дойл бросился в замок, пылая надеждой на то, что найдется какой-нибудь болван, на котором можно будет выместить гнев.

Болваны как назло куда-то попрятались, поэтому досталось Джилу, которого Дойл от души обругал криворуким бездельником, но обвинение было несправедливым, так что не принесло ни капли душевного удовлетворения.