-- И ты должен показать, что нарушение твоих приказов карается со всей строгостью -- это их успокоит больше любых милостей.

Эйрих задумчиво постучал рукояткой ножа по столу, но кивнул, соглашаясь, и снова наклонился к Дойлу, но ничего на сказал, потому что двери зала резко распахнулись, и вбежал запыхавшийся стражник в полном облачении.

 -- В чем дело! -- резко спросил Эйрих, мгновенно прекращая все шепотки и устанавливая полную звенящую тишину.

 -- Ваше Величество, -- стражник поклонился почти до пола, -- у главных ворот гонец, говорит, срочнейшее донесение. Его не впускают, и...

 -- Никого не впустят в город, пока болезнь не закончится. Пусть уезжает, -- ответил Эйрих спокойно, но его губы заметно побелели, а пальцы сжали скатерть.

 -- Мы можем выслушать из-за ворот, -- почти беззвучно пробормотал Дойл. Эйрих услышал, его глаза блеснули:

 -- Впрочем, мы желаем знать, какую весть он привез, а потому изволим лично прибыть к воротам.

Дойл подскочил при этих словах почти сразу. Что бы ни привело гонца к воротам, это было важно -- он чувствовал. Интуиция буквально кричала о том, что эти вести не принесут ничего хорошего, и сердце отзывалось на волнение бешеным стуком, пальцы подрагивали от странного возбуждения.

Не закончив обед, поспешили к воротам -- вдвоем, в сопровождении охраны, верхом. Эйрих был спокоен -- кажется, не понимал, насколько печальными могут быть принесенные вести, или обманывал себя излишними надеждами на лучшее... На этой мысли Дойл запнулся, пытаясь понять, чего боится, ведь гонец мог привезти сообщение о какой-нибудь безделице: о недоборе хлеба или о засухе на юге, о том, что в горах в очередной раз прорвали границу великаны, в конце концов. Но страх был -- сильный, липкий, вызывающий противную дрожь и испарину на лбу.

Эйрих заметил это и спросил осторожно:

 -- В чем дело?

Дойл только дернул плечом -- он, пожалуй, не мог бы объяснить этого, только чувствовал, что надо спешить -- куда-то вперед. Короткая, казалось бы, скачка разгорячила тело и кровь. Дойл рванул ворот камзола, желая глотнуть побольше воздуха, но бесполезно -- горло как будто перетянуло петлей неприятных предчувствий.

Возле ворот было оживленно. Несколько стражников стояли почти вплотную к громадным деревянным створкам, а вокруг возбужденно галдели женщины. Пятеро или шестеро мужчин в простых костюмах кучкой замерли чуть в стороне, но напряженно прислушивались.

Стук колес привлек их внимание, и прибытие Эйриха заметили все. Почтительно расступились, давая дорогу. Эйрих остановился возле ворот и громко спросил:

 -- В чем дело?

"Король, это король", -- пронеслось среди людей.

 -- Ваше величество! -- донеслось из-за ворот. -- Дурные вести! Я из лордства Зиннет, на западе. Остеррадские войска вчера перешли границы. Гарнизон пал!

Дойл почувствовал, что в легких кончается воздух. Эйрих побелел так сильно, что это было видно со стороны. Остеррад снова на землях Стении. Снова война -- но блистательный Эйрих, король-Солнце, не может возглавить своих воинов.

Эйрих обернулся каким-то странным, почти детским движением, ища не то поддержки, не то совета. И Дойлу нечего было ему сказать, кроме того, что, если милорды не сумеют соединить свои силы, Стения обречена.

 -- В Стин, -- пробормотал Дойл, -- к милорду Рою. У него Кэнт, они могут...

Он не договорил и не сумел объяснить, что именно могут старый однорукий Рой, военный советник отца, и гигант-Кэнт, потому что Эйрих вдруг стал бело-желтым, как настоящее солнце, и начал жечь, как оно. Кожа заполыхала и натянулась как тысячи согнутых луков, во рту стало сухо и горько. Сияющий Эйрих распахнул уродливые кожистые белые крылья и взмахнул ими, поднимая шквалистый ветер. Воздушный поток ударил Дойла в грудь с громадной силой. Пальцы, державшие уздечку, дрогнули, колени ослабли, и Дойл начал падать вниз спиной. Крылья же стали еще больше и заслонили небо, наступила непроглядная чернота, которая взорвалась чьим-то надсадным криком и непреодолимой, вытягивающей жилы болью.

Глава 31

Мир был черно-красным, цвета растекающейся по земле крови, и пульсировал, как сердце в развороченной груди. Перед глазами в ритме бьющегося пойманной птицей пульса проносились пугающие тени, которые были страшнее самого жуткого ночного кошмара. А вокруг плескалась боль, лизала кожу пламенными языками, вгрызалась в кости, разрывала плоть когтями -- снова и снова без конца. В ушах бил набат, и гулкий густой звук разбивал изнутри череп, отдавался в зубах и онемевшем, неподвижном языке.

Сколько времени это продолжалось, Дойл не знал, но постепенно набат немного стих, а каждый оттенок боли стал различаться в отдельности, отчетливо и остро. Кажется, стали слышны голоса -- чужие, гулкие, но слов было не разобрать.

Впрочем, Дойлу не нужны были слова. Эта боль во всем теле, этот жар были слишком надежными приметами, чтобы ждать со стороны каких-нибудь подтверждений. Его кошмар стал явью. Конец истории.

С трудом, не в силах поднять веки, едва шевеля сухими губами, он выговорил:

-- В доки, -- на большее не хватило, но в гаснущем от новой вспышки мучений сознании гремела эта мысль: в доки. Прочь от Эйриха и леди Харроу. Как можно дальше из дворца.

Ответа он не разобрал, хотя вслушивался со всем вниманием. Голос был знакомым -- откуда-то издалека, из снов, после которых просыпаешься в поту. Голос обещал: "Мы поиграем, принц". И от этого обещания даже жар болезни отступал -- таким холодом отдавался каждый слог. "Мы поиграем", -- и левую руку сжали тиски, кнут облизал обнаженную кожу. "Не плачь, принц", -- голос стал укоризненным. Дойл знал, что плакать недостойно, мужчины не плачут, но едва ли мог сдержать льющиеся по щекам слезы.

"Его должны осмотреть лучшие лекари", -- вступил в беседу другой голос. А первый рассмеялся -- он точно знал, что лекари не помогут. Дойл был с ним согласен. Одной частью сознания он понимал, что произошло: чума сжала его в своих объятьях, а эта дама редко отпускает любовников. От этого хотелось не то засмеяться, не то забиться в приступе истерики. Он так быстро взял руководство городом в свои руки, так смело распоряжался, так уверенно выезжал в патрули, словно был не человеком, а посланцем Всевышнего, защищенным от болезней и невзгод. Где теперь его власть? Он не мог владеть даже собственными руками и ногами. И уже не сможет. Из груди вырвался стон, но Дойл не услышал его, оглушенный. Он видел людей, которым удавалось пережить чуму. Видел их гниющие пальцы, черную кожу. Иногда лекарь-мясник догадывался отнять одним ударом ножа, позаимствованного у палача, пару пальцев или всю конечность, и тогда чернота исчезала -- но толку?

"Ты готов к игре, принц? -- поинтересовался голос, звучание которого отодвинуло назад все мысли о чуме. -- Ты не испортишь нам забаву?". Тогда Дойл понял, чей это голос -- это голос самой чумы, пусть и похожий на голос короля Остеррада. Чума была рада поиграть с ним, натешиться вдоволь, а потом выплюнуть бесполезный труп.

После этой мысли Дойла накрыла пелена забытья, в котором была только боль -- разнообразная, бессмысленная и выматывающая. За ней наступило блаженство небытия.

Пробуждение было резким, отрывистым и очень неприятным -- он проснулся от ощущения, что его протыкают насквозь тупым кинжалом. Вместо крика из горла вырвался низкий хрип, но сознание было практически ясным, а зрение вернулось -- во всяком случае, он смог понять, что лежит в одной из дальних комнат замка, что неподалеку горит камин и что воздух пропитан свежим запахом трав.

Мелькнула тень, и Дойл увидел замотанного в тряпки лекаря с длинным железным прутом, на пять пальцев снизу заляпанным чем-то темным и блестящим.

-- Еще один, милорд, -- невнятно сквозь многослойную повязку сообщил лекарь и занес руку с прутом, но опустить не успел. Его остановил громкий крик откуда-то со стороны: