Вокруг тут же принялся хлопотать Джил, приволок вина, еды -- совершенно безвкусной, как показалось Дойлу.

 -- Вам нужно поспать, -- попытался было сказать мальчишка. -- Лекарь говорил...

 -- Некогда, -- оборвал его Дойл, но подняться с постели не сумел. -- Проклятье.

Джил еще что-то говорил, а потом принялся стаскивать сапоги, но Дойл ощутил это лишь отчасти, проваливаясь в сон.

Когда он проснулся, в щели ставней уже не проникал дневной свет, а от противной тяжелой усталости во всем теле не осталось и следа. Дойл понялся легко, почти как до болезни, потянулся до хруста в костях -- и сразу же вспомнил, что ему предстоит неприятная ночь в компании ведьмы.

Подземелья встретили гулкой, настороженной тишиной. Охрана была напряжена, тени мелькали в углах -- все понимали, что, если ведьма каким-то образом ускользнет из-под стражи, полетят головы.

 -- Где она? -- спросил Дойл, плотнее запахивая полы теплого плаща.

 -- В красной камере, милорд, -- отозвался один из теней, Террон, -- она самая надежная. Я распорядился перенести инструменты для допроса ведьм поближе.

 -- И поставь жаровню, -- кивнул Дойл. -- Нам предстоит долгая ночь.

В камерах отчетливо ощущался приход зимы -- изо рта при каждом выдохе вырывались облачка пара, а стены блестели ледяной коркой.

Майла сидела в углу красной камеры с плотно скованными и замотанными мешковиной поверх цепей руками, в железном наморднике. На ее лице отчетливо виднелся наливающийся кровоподтек -- видимо, кто-то из теней не удержался от пары ударов. В углу лежало синее льняное платье с золотой оторочкой.

Дойл привычно устроился на табурете недалеко от выхода. К его ноге подтащили жаровню, на деревянный стол выложили щипцы, иглы и клещи. Майла заметно вздрогнула от этих приготовлений, и Дойл ощутил определенное удовольствие. Это было правильно -- то, как она боялась предстоящий пыток.

 -- Террон, -- позвал Дойл и, когда тень появился в поле его зрения, велел: -- будете записывать. Его величество может захотеть подробнее ознакомиться с делом, так что не упускайте ни слова.

 -- Слушаюсь, милорд, -- он разложил на столе возле инструментов несколько листов бумаги, писчий прибор и приготовился записывать. А Дойл велел снять с Майлы намордник. Она закашлялась, сплюнула на пол кровавую слюну и спросила зло:

 -- Что дальше? Что вы со мной сделаете?

Почему-то Дойлу казалось, что теперь, когда притворство больше не нужно, она заговорит хриплым голосом настоящей ведьмы. Но нет -- это был звонкий голосок Майлы. И это было страшнее всего. Ведьма не была старой сморщенной каргой. В ее лице не было ничего порочного, уродливого или отталкивающего. Самое мерзкое в ней крылось внутри.

Дойл понялся с табурета, подошел к ведьме и заглянул в ее голубые фальшиво-красивые глаза. Этими глазами она смотрела на сотни умирающих по ее прихоти людей, не чувствуя и капли жалости. Бросил взгляд на полные розовые губы, которые однажды поцеловал: этими губами она произносила свои заклинания.

Руки сами собой сжались в кулаки: он прекрасно понимал, почему тени не смогли отказать себе в удовольствии ударить ее.

 -- Что вы сделаете со мной? -- теперь в ее голосе звучал страх.

Дойл все молчал. Внимательно изучил разложенные на столе приспособления, особенно уделив внимание иглам и клещам, пытки которыми могли длиться практически бесконечно, в отличие от грубой и тупой дыбы или кровавой и смертельно-опасной девы.

 -- Раздеть ее, -- приказал Дойл спокойно. Ничто так не унижает, как отсутствие одежды, последней, пусть и слабой брони, естественной защиты, которую Всевышний даровал слабому человеческому телу.

Тени равнодушно разрезали платье кинжалами, содрали и отбросили в сторону, оставив на руках болтаться обрывки рукавов. Ведьма задергалась, явно желая прикрыть грудь, но скованные руки не позволили этого сделать. На ее щеках заблестели слезы.

 -- Может, вы еще и насилуете подозреваемых?

Дойл сглотнул подступивший к горлу ком:

 -- Я скорее собственноручно оскоплю себя, чем трону тварь вроде тебя. Впрочем... -- он оглянулся на теней, -- не обещаю, что все остальные страдают такими же приступами брезгливости.

Тени молчали, как им и подобает, а Дойл выбрал небольшие стальные клещи и продолжил уже ровным тоном:

 -- Зачем ты наслала чуму на Шеан?

Он не удивился тому, что Майла замотала головой и начала клясться, что не делала этого. Как будто хотя бы раз было иначе, как будто хоть одна ведьма сразу признавалась в своих преступлениях. Палач в облачении тени протянул было руку к выбранным Дойлом клешням, но Дойл качнул головой и собственноручно, обернув тряпицей ручки, опустил в жаровню.

Долго ждать не пришлось -- металл раскалился быстро. Ведьма забилась в цепях и закричала, что ничего не делала -- снова.

 -- Зачем ты наслала чуму на Шеан? -- повторил Дойл, поднося клешни почти к самому ее лицу, чтобы она кожей почувствовала их жар.

 -- Я не делала этого! -- повторила она и шепотом добавила: -- пожалуйста.

Долгую секунду Дойл пытался найти в ее глаза хоть что-то: искренний страх, осознание невиновности, слепую ярость, злобу -- что угодно. Но видел только васильковую ясную кокетливость, как будто глаза тоже были ненастоящими, неживыми. Именно поэтому он одним точным движением прижал клешни к коже на ее голой груди.

Глава 35

Надсадный, вынимающий душу вопль огласил подземелья. Завоняло паленым мясом и сразу же следом -- мочой. Дойл не позволил себе ни единой гримасы отвращения и повторил:

 -- Зачем ты наслала чуму на Шеан?

 -- Я этого не делала! -- провыла Майла и забилась в кандалах еще сильнее, царапая себе руки, выворачивая запястья.

 -- Доказательств твоей вины достаточно. Признайся -- и я позволю тебе умереть на плахе, а не на костре, -- произнес он. -- И избавлю от боли.

 -- Я не насылала чуму! Пожалуйста! -- Майла рыдала, а ее румяные щечки были все такими же безупречными, и глаза не покраснели.

 -- Зажмите ее руку, -- приказал Дойл теням, и те подволокли тиски, схватили ладонь ведьмы, зажали запястье так, чтобы нельзя было пошевелиться. Дойл протянул руку, и ему подали щипцы. Они обжигали холодом металла, но Дойл понимал -- он должен это сделать. Должен получить признание и заставить ведьму заплатить за то, что она едва не уничтожила столицу.

Он мог перепоручить дело палачу, но не собирался делать этого. В глубине души он, пожалуй, хотел отомстить за собственные муки во время болезни. Ее казни вполне хватило бы.

Однако эта пытка была не только для ведьмы, но и для него. Если бы он был внимательнее, наблюдательнее, если бы работал лучше -- ведьма не сделала бы то, что сделала.

 -- Намордник, -- приказал он, хотя и сомневался, что одуревшая от боли Майла сможет колдовать. А потом рывком, быстро выдрал из нежного пальца тонкий полупрозрачный ноготок. Кровь хлынула, брызги попали Дойлу на руки.

Если бы не намордник, от крика заложило бы уши. Майла затряслась и обмякла -- потеряла сознание.

Ее окатили ледяной водой, ударили по щеке -- и она снова открыла глаза. Опять сняли намордник, и Дойл повторил:

 -- Зачем ты наслала чуму на Шеан?

И Майла заговорила. Про то, как ненавидела своего отца, как хотела власти и поклонения, как взывала к самым черным силам, чтобы погрузить город в пучину смерти.

 -- Грейл знал? -- вспомнил Дойл казненного лорда, за которого однажды просила Майла. На мгновение ему показалось, что в ее глаза мелькнуло непонимание, но потом она заговорила снова.

Да, знал и был ее сообщником, да, она поддерживала заговор лордов, которые пообещали ей титул и, возможно, даже корону. Да, она убивала кошек и козлов, чтобы закрепить чары.

Если бы статуя ожила и заговорила, она говорила бы именно таким голосом -- неживым, лживым, пустым. Но признания были -- и их было достаточно, тем более, что Дойл видел ее колдовство. Когда она договорила и кулем упала на пол, на ее лице снова застегнули намордник, а Дойл объявил: