Эйрих сдержал слово -- собственно, он держал его всегда.

Уже на следующий день по городам были разосланы гонцы, которые должны были на площадях зачитывать сразу два королевских послания: о победе над Остеррадом и о браке Дойла. Также он вызвал для личного разговора леди Харроу -- и даже шпионы Рикона не смогли узнать, о чем они вдвоем говорили больше часа. Но, зная Эйриха, Дойл не сомневался, что его невесте не было нанесено никаких оскорблений.

Из королевской сокровищницы были извлечены драгоценности, которые, оказывается, полагалось носить женам принцев крови -- Дойл попросил избавить его от их изучения. Кроме того, пользуясь внезапной активностью брата, он решительно самоустранился от планирования пира, выбора святейшего отца, который будет проводить церемонию, и прочих предсвадебных тонкостей. Он собирался до свадьбы закончить дело ведьм -- старухи однозначно наговорили себе на смертную казнь, а вот их ученицы, хоть и обладали способностями к магии, вызывали серьезные сомнения. За свой короткий век (старшей было шестнадцать) они не отняли жизнь даже у курицы -- и Дойл не мог решить, как с ними поступить. Рикон советовал сжечь вместе со старухами -- и, в общем-то, был прав. Но у Дойла, как ни ругал он себя за мягкость, рука не поднималась подписать им смертный приговор. В эти дни он намеренно не встречался с леди Харроу, понимая, что одного ее слова будет достаточно для помилования девчонок.

 -- Сейчас они невинны, -- сказал как-то Рик, -- но завтра, освобожденные, пойдут разносить гнусь и гниль.

С этим спорить было трудно. А особенно со вторым аргументом: если казнить их сейчас, пока они невинны, мерзостная магия уйдет из их тел и освободит их души. Правда, Дойл не был знатоком душевных процессов, но знал, что Рикон в этом разбирается хорошо.

Однако все не мог поставить подпись на уже подготовленном приказе о смертной казни. Это дело изматывало и раздражало -- не потому что Дойл боялся брать на себя ответственность, а потому что не видел верного решения. Оба варианта были одинаково плохи.

Отчаянно хотелось передать право принятия решения Эйриху, но, разумеется, Дойл этого не делал и изводил себя час за часом, день за днем. Между тем, приближался день, которого он и жаждал, и страшился -- день его свадьбы.

Глава 40

Эйрих назначил свадьбу на первый день весны -- но погоду предсказать не сумел. С утра за окном носился бешеный ледяной ветер, принесший с собой серые косматые облака и мелкий, слишком поздний снег, который лег пылью на крыши домов и мгновенно обратился в грязную кашу на улицах, под ногами людей и копытами лошадей.

Дойл проснулся не потому что пора было вставать и собираться на церемонию, а от холода -- за ночь погас камин, и комната промерзла насквозь. Борясь со стуком зубов и проклиная все на свете, он с помощью Джила оделся, причем скорее поспешно, нежели тщательно. Душа его не была ни спокойна, ни чиста -- напротив, ее острыми клыками и ядовитыми когтями терзали смутные сомнения. Джил начал было болтать что-то похожее на поздравления, но быстро умолк и приводил его в порядок в полной тишине.

Для свадьбы сшили специальный костюм -- золотого цвета, в знак принадлежности к королевскому дому, да еще и с зелеными, как флаг Дойла, вставками. Выглядел он кошмарно и вызывал резь в глазах, но спорить с традициями было бесполезно.

Волосы слуга расчесывал очень долго и, кажется, выдрал половину, а потом нахлобучил на голову вместо обычного серебряного обруча, который Дойл надевал в торжественных случаях, что-то монструозное и золотое, от чего мгновенно заломило в висках. Пальцы потяжелели от перстней, а под конец Джил повесил ему на шею длинную цепь, которой впоследствии святейший отец соединит их с невестой руки. Цепь гремела и терла шею через ворот.

 -- Подай зеркало.

Джил притащил откуда-то здоровое, в половину роста, вогнутое стеклянное зеркало, в котором Дойл отразился с неприятной точностью. Все, что можно было подчеркнуть в его уродстве, было мастерски подчеркнуто свадебным нарядом.

Укороченные штаны крайне старательно указывали на тот факт, что колени находятся на разном уровне, причем правое несколько увеличено в сравнении с левым. Зеленые вставки весьма гармонично расположились на плечах, явственно подчеркивая их различие по величине, а ряд мелких пуговиц на груди был как будто создан для того, чтобы лучше обозначить его вечную сгорбленность. На фоне этого глупый венец из золотых листьев клевера практически ничего не значил -- в отличие от глубоко запавших щек и темных кругов вокруг глаз: в зеркале Дойл видел все последствия собственной постоянной занятости и нехватки сна.

Даже Джилу не хватило духу сказать, что он хорошо выглядит. Дойл спросил вслух, обращаясь скорее к самому себе, чем к слуге:

 -- Прикинем вероятность того, что она сбежит из святейшего дома? Я ставлю десять к одному.

 -- Милорд, все не так плохо, -- пробормотал Джил. -- Это просто костюм, и... -- он не закончил, а Дойл с тяжелым стоном отвернулся и снял венец с головы. Эйрих задумал отличное представление, только забыл, что главную роль в нем исполнит не сияющий принц, а горбатый урод. Это будет балаган похлеще ярмарочного. Это будет смешно.

Венец стукнулся об пол, прокрутился и закатился под кровать, Джил дернулся -- но был остановлен властным жестом и коротким:

 -- Не тронь.

Пусть валяется там, в темноте и пыли, и там же следует похоронить бредовые, пьяные мысли о счастье с любимой женщиной. Только не ему, Тордену Дойлу, милорду-страшилищу, посягать на красоту. Не ему касаться своими кривыми руками нежного тела леди Харроу, не ему осквернять ее своим дыханием.

Он рванул ворот камзола, зацепил звякнувшую цепь -- и сбросил ее на пол, вслед за венцом, закрыл глаза, желая ослепнуть. Всевышний не внял мольбам, и, открыв глаза, Дойл все так же видел свое мерзкое отражение. Зеркало ухмылялось и отражало воспаленные глаза и горящие красные пятна на лице. Камзол с треском разошелся по швам, пуговицы дробно запрыгали по мрамору. Дойл сорвал ненавистную тряпку, швырнул прочь, словно камзол был пропитан ядом, и рухнул на ледяную постель, уткнувшись лицом в перину.

Леди Харроу никогда не простит ему этого. Но для нее так будет лучше. Она переживет стыд от того, что будет одна стоять перед святейшим отцом в ожидании жениха, зато будет избавлена от большего стыда -- быть на всю жизнь прикованной к уроду.

 -- Милорд, вам нужно собираться.

 -- Проваливай.

Возможно, стоило предупредить леди -- но тогда она будет упорствовать, настаивать, может, даже скажет что-нибудь о чувствах. А стыд поможет ей возненавидеть его и не мучиться горечью разочарования и отвращения, и главное -- он не увидит страха в ее глазах, когда попытается коснуться ее в спальне.

 -- Милорд... -- Джил осторожно тронул его за плечо, и Дойл подскочил раненым бешеным зверем, взревел и тряхнул за шиворот:

 -- Проваливай! Убирайся! -- он оттолкнул мальчишку от себя, замахнулся -- и тот в ужасе бросился вон, захлопнув дверь. Стало не от кого таиться: Дойл глухо завыл, вновь падая ничком на постель.

Как в бреду перед глазами носились сладко-омерзительные видения, похожие на страшную красоту разложения плоти: леди Харроу в его объятиях, она же -- распростертая на белых простынях, обнаженная, жаждущая -- его. Но он не мог придумать дальше, даже воображение пасовало перед неотвратимой омерзительностью предстоящего брака. Как ни желал, он не мог представить себе их близость. Он видел ее, всегда одну ее, и никогда -- себя рядом. Потому что контраст был слишком разителен. И это было правильно: ему не было места подле нее. Его место было в подземелье, среди крови и криков осужденных, среди беззвучных молчаливых теней. Там нужно было и оставаться. Брать продажных женщин, чтобы забыться и отвлечься, а потом бороться с рвотными позывами.