— Вот эти газеты, мама, сохраните, пожалуйста, для меня. Пусть их никто не трогает!

Балентка клала их на верхнюю полку либо в сундучок под кроватью, ее разбирало любопытство; оставшись одна, она садилась с газетами к окну или на колоду перед домом и читала по складам, что придется. Первое время она ничего не понимала. Ее внимание привлекали только сообщения о несчастных случаях, разных происшествиях, кражах. Постепенно она научилась находить их в определенных рубриках, всегда на том же самом месте газетного листа. А прочтя их, входила во вкус и читала дальше. Она узнала, что в газетах пишут такие же люди, как она сама, пишут о житье-бытье в усадьбах и деревнях, рабочие пишут о заводах, и все — о своих бедах, о несправедливостях и обидах. И это была правда, — ей самой все это известно. Она читала, перечитывала — и сердце ее сжималось от боли; значит, не у них одних, а видно, и на всем белом свете так: рабочие гнут спину, а господа радуются! Но в то же время она заметила, что, несмотря на все эти обиды, пишущие в газетах не плачут, есть что-то помогающее им держать голову высоко, они веруют в лучшее будущее, которое надо завоевать.

Она нашла ключ к тайне перерождения Марека. Ей казалось, что если бы она умела писать как следует, то получились бы целые романы. Но она ни разу не поддалась соблазну, ни разу не взяла в руки карандаш, чтобы поверить свои беды газете. «Никому этим не поможешь, и самой себе тоже», — убеждала она сама себя.

Однако ее все больше тянуло к газетам. Как-то раз, когда она сидела вот так на колоде перед домом и читала, к ней подошел Ержабек:

— Бросьте эту пакость. Этого и в нужник брать не годится, — сказал он и кинул газету на землю. Кажется, он готов был ее растоптать!

«Оттого что там пишут против господ, так, что ли?» — хотела возразить она, но только проглотила слюну и ничего не сказала. Потом подняла газету с земли и стала читать дальше.

Когда она сообщила об этом случае Мареку, он заявил:

— Надо было не только так подумать, но и сказать.

И потом стал объяснять, почему на свете столько горя, почему Ержабекам не нравится его газета и что думают обо всем этом рабочие.

Балентка как будто впервые открыла недавно найденным ключом дверь к новому Мареку. С тех пор он стал ей близок: она расспрашивала его о предметах, которые прежде никогда ее не интересовали, и Марек рассказывал ей обо всем новыми словами, поднимаясь в ее глазах на невиданную высоту.

Вот почему ей удалось довольно легко примириться с сознанием, что Марек потерял работу: ведь это произошло не столько из-за недостатка заказов, сколько из-за того, что он был сознательным и не хотел молчать.

Было уже далеко за полдень, когда Марек поднялся, спустил ноги на пол и лениво зажмурился навстречу золотому сиянию, проникавшему в окно чулана. Было слышно, как на кухне возится мать. Она гремела посудой: должно быть, вымыла ее после завтрака и теперь ставила на полку. Сладкий зевок разломил пополам лицо Марека, как разламывают ковригу свежего хлеба.

— С добрым утром, — промолвил он, входя в кухню. — Рано я встаю, правда?

— Отсыпайся, пока можно, — успокоила мать. — Кто его знает, сколько это протянется?

— Боюсь… что долго! — засмеялся он.

— Похлебки хочешь?

— Дайте, если есть. Я ведь вчера забыл поужинать!

— Да, у тебя хлопот полон рот, но ты должен есть, а то в щепку превратишься.

Он поел фасолевой похлебки, съел кусок хлеба, потом встал из-за стола и спросил:

— Не надо ли дров наколоть?

— Можно. Там, кажется, всего четыре полена осталось. Пора бы уж новые выдавать, да барин что-то ни слова… Кто его знает.

Марек расколол поленья и сложил дрова возле печки.

— Больше вам ничего не надо, мама?

— Больше ничего. Отец с Венделем не придут обедать. Они взяли похлебку и хлеб с собой. Дескать, на костре разогреем. «Как это на костре? — спрашиваю. — Что ж, солому жечь будете?» «Да, — говорят, — солому». Уж не знаю как… Нам я тоже на обед похлебки оставила.

Марек взял какую-то книжку, сунул ее в карман и снял шапку с гвоздя.

— Что-нибудь интересное? — спросила она. — А газеты ты не приносил?

— Сегодня нет. Не достал. А это… о всяких рабочих делах.

— А-а… — протянула она, кончая разговор.

Она привыкла к таким ответам. Они удовлетворяли ее. Она могла бы, если бы захотела, читать все, что приносил домой Марек. Он ничего не скрывал от нее и не запирал в сундучок, так что она имела возможность в любое время просматривать всю литературу по самым разнообразным вопросам. Политика, народное хозяйство, обзор текущих событий, брошюры агитационного характера и научно-популярные — таков был широкий круг интересов Марека. Он глотал все без разбора, словно хотел поскорей заполнить огромный пробел в своих познаниях и общем развитии, и она, Балентка, помнила, что он как-то рассказывал ей разные чудеса о происхождении земли.

— Я только в рощу! — крикнул он из ворот в сторону окна, у которого стояла мать.

Балентка взяла старый пиджак Венделя и принялась ставить на него большую квадратную заплату. До обеда было еще далеко.

Она еще не кончила работы, как Марек уже вернулся, но вместе с Вавро Клатом. А между ними шагал какой-то небольшого роста чернявый парень; он энергично размахивал руками и что-то серьезно, настойчиво доказывал. Когда они вошли в ворота, он остановился, быстро окинул взглядом двор, словно желал удержать его в памяти таким, как увидел впервые, потом нагнал товарищей.

— Это збыткарский участок? — отрывисто спросил он.

— Збыткарский, — ответил Марек. — Но он остался почти таким же, как был. Маловато отрезали.

Они вошли в калитку. Балентка поднялась от окна.

— Я привел к вам гостей, мама, — с улыбкой промолвил Марек.

— Ко мне? Скажи лучше: к себе. К тебе ведь пришли-то, — сказала она и, взяв тряпку, поспешно вытерла скамью. — Милости просим. Садитесь вот сюда.

Славо Хорват — так звали маленького, чернявого — подтвердил слова Марека:

— Да нет же, мы действительно к вам. Я студент, учусь в Праге и теперь вот приехал на праздники.

— Из Праги? — протянула Балентка, у которой мелькнула какая-то мысль. — Так, верно, вы знаете Альберта, сына нашего барина. Он тоже там учится и вчера приехал.

— Его не знаю. Мы с такими не встречаемся, — ответил Славо Хорват, тряхнув головой, и продолжал: — С нами, видите ли, бывает так же, как с некоторыми партиями. Есть такие партии, которые живут только своими узкими интересами, а до остального им дела нет. Бывают и студенты такие. А другие интересуются не только студенческими делами, но и тем, как народ живет, как он работает, в чем нуждается, чем болеет. Вот и я — из числа тех, которых занимают не одни только вопросы студенческой жизни, но и те, как теперь в Словакии живется всем трудящимся, понимаете? Рабочим, батракам, малоземельным и прочим. В свободное время мы ходим по Словакии, собираем материал, обо всем расспрашиваем, повсюду заглядываем…

— Значит… в горшки? — заговорила в Балентке хозяйка.

— И в горшки! — подтвердил Хорват. — Мы ведь тоже едим из них. Что тут особенного?

— Это правда, — поправилась она. — Что тут плохого? Ведь из них люди едят. Только не все станут есть такую пищу.

— Альберт не стал бы, — вдруг заговорил Вавро.

Балентка, словно впервые заметила его, осведомилась:

— Вы тоже учитесь в Праге?

— Нет, — ответил за Вавро Марек. — Это товарищ нашего Мишо. Он из города, из колонии. Мишо Треска послал их к вам, — он улыбнулся про себя, — говорит, что вы должны написать в газету о том, чем целый день заняты, как живете.

Балентка раскрыла рот от удивления.

— Как?.. Я?..

— Именно вы, — подхватил Хорват. — Кому же еще? Нам надо знать, как живут батраки, какие заботы у батрацких жен. Не отговаривайтесь, будто не сумеете! Мы ведь хорошо знаем читателей нашей газеты, и Мишо Треска не стал бы зря нас к вам посылать. Вы нам об этом обо всем напишете, а другие прочтут…