— Знаете, дядюшка… Такого мы не ждали, не гадали… Но подумать можно. Никогда ведь не знаешь…

— На фигуру не глядите, все это — суета сует, главное — он один на хозяйстве, и…

— Нет, и на фигуру надо глядеть! — раскричался вдруг Маленец. — И на фигуру, и на все! Я вам прямо в глаза скажу: не доверяю я ему, бог его знает, что он за человек, да еще это мясо… Я говорю: не верю ему!

Токарик пытался спасти, что можно:

— Говоришь, он такой да сякой. А я тебе скажу другое: какой ни будь пень, а все за ним тень! Не тебе с ним жить, ты Агату спроси. Она…

— Зря уговариваете, дядюшка, — прервал его Маленец и завернул гостинец обратно в платок. — Агате не к спеху. А мясо ему верните.

Маленцова отобрала подарок у мужа и понесла его в кладовую со словами:

— Не надо так, обидишь человека. А будем колоть свинью — отдадим…

— Такого со мной сроду не бывало, — пробормотал себе под нос Токарик, выходя из дому. — Не украли бы у тебя поросенка, может, ты бы иначе разговаривал. Так что оставайтесь с богом!

Если б Агата не подслушивала у дверей, она ничего бы так и не узнала. Родители молчали, даже мать не потревожила ее ни одним вопросом.

Сегодня, рассказывая обо всем этом Ондришу, девушка увидела, как весело он умеет смеяться.

— Видишь, вот и хорошо, что у вас боровка унесли! Похоже на историю, как цыганка Балажка ходила просить у нотариуса пособия, — не знаешь?

— Право, не помню, — отвечала, улыбаясь, Агата.

— Ну, пошла раз Балажка к нотариусу просить пособия. А чтоб вернее было, украла у речки утку и принесла к нему на кухню в подарок. Только, на беду, украла-то она как раз одну из уток нотариуса, и они признали ее, потому что только у них по всей деревне была такая порода. Ничего, конечно, Балажка не получила, да еще ее арестовали!

— Вот и меня Филипко не получит! — засмеялась Агата.

— Не получит!

В сильных объятиях Ондриша Агата изогнулась, как прутик.

На сахарозаводе закончили ремонт и очистку машин.

Все было в наилучшем порядке.

Вечером, когда механики уходили домой, спускаясь с верхних этажей мимо вычищенных установок — выпарных аппаратов, диффузионной батареи, фильтропрессов, целой шеренги центрифуг, когда они задержались возле гигантского колеса и окинули взглядом все, сверху донизу, все эти безмолвные машины, каждую деталь которых они проверили, исправили и очистили, их охватило такое чувство, будто стоят они перед тем, кто должен дать им ответ, но очень уж долго молчит.

— Теперь только начать, — проронил кто-то из механиков.

— Да.

— Скоро завертится это колесико, — засмеялся молодой монтажник, показывая на исполинское колесо: лишь половина его, да и то не вся, высилась над ними крутой дугой.

— Только, думаю, недолго оно будет крутиться.

— Кампания будет короткой, верно…

— Не больше трех недель.

— Ого!..

— Нет, не больше.

Механики вышли. На широком заводском дворе стояли октябрьские сумерки. Холодно, туман… Небо затянуто тяжелыми, пропитанными влагой тучами. С улицы во двор заглядывало несколько кленов, их вершины курчавились пестрой листвой, ветер ерошил ее. В заднем углу двора, сиротливого и безрадостного, как сама поздняя осень, там, где нет уже никаких строений, над глубокими канавами для свеклы клубились густые клочья тумана. Они спускались сюда с реки, переваливали через высокую ограду и ползли по двору, пересекая сплетения узкоколейки, и снова всплывали вверх.

— Уже и канавы приготовили?

— Конечно. В имениях уже копают свеклу. Того и гляди начнут свозить.

— И крестьяне копают.

— И те…

И действительно, в эти промозглые дни широкие полосы свекловичных полей кишели людьми. Целые отряды мужчин шли в наступление на зеленые ряды; они подкапывали свеклу узкими лопатами и выворачивали из земли. Следом за ними бегали дети батраков и сезонных рабочих, забрызганные грязью, оборванные, посиневшие от холода, подбирали клубни и сносили в кучи. Они ухватывали свеклу за зеленые чубы буйной ботвы и тащили, как отрубленные головы, как военные трофеи своих отцов. Женщины обрубали ботву, очищали корневища от земли, отбрасывали их в сторону.

Кучи свеклы и сочной ботвы росли. Вскоре по глубоким колеям дорог загромыхали тяжелые возы. Погонщики волов приезжали из имений за свеклой, другие отвозили ботву — большие участки поля оставались после них голыми и пустыми.

Ержабек каждый день уходил в поле наблюдать за работой. Ему бы хотелось, чтоб люди работали днем и ночью, чтоб можно было скорее свезти свеклу на завод, рассчитаться и выяснить наконец результаты всего, что он предпринимал в этом году. Он ходил по вязким дорогам, оглядывал обнажившиеся просторы полей, иногда подзывал Бланарика, отдавал ему приказания. Бланарик после этого бегал к работникам и во всю глотку орал до судорог. Крики его неслись вслед уходящему Ержабеку, звенели над ним, утверждая во мнении, что управление его имуществом находится в руках преданного человека.

— По ночам надо бы сторожить свеклу, — напоминал Ержабек управляющему.

— Это уже делается, — хвалился Бланарик своей распорядительностью, — прошлой ночью я послал в поле Видо, а сегодня пойдет молодой Балент.

— Не воровали?

— Не поймал никого. Не знаю, хорошо ли Видо сторожил… Придется проверить.

— Слыхал я — из самого города ходят воровать свеклу, — заметил помещик.

— Сволочи! — воскликнул Бланарик. — Только ведь вот что… трудно устеречь все поле. Будь у человека глаза, как у ястреба — все равно ничего не увидит. Когда сторож у свекольных куч, воры могут пробраться с другого конца поля.

— Пусть ходят, а не торчат на одном месте.

— Я и говорю, — нужно проверять…

Работа развернулась вовсю.

С утра до вечера по дороге к городу тянулись тяжело нагруженные помещичьи и крестьянские возы. Осенние дожди превратили проселочные дороги в болото. Колеса увязали по ступицы. Волы медленно, выбиваясь из сил, вытаскивали из слякоти усталые ноги. На шоссе становилось все больше выбоин, их не успевали засыпать дорожные рабочие; в выбоинах стояли лужи мутной воды. Щелканье кнутов и крики возчиков вспугивали ворон с опустевших полей.

— Паршивая погодка, — сердились люди.

— Так уж всегда бывает, когда снимаешь свеклу.

— Да уж. Грязь да туман.

Возы въезжали во двор сахарозавода и тянулись в самый конец, к глубоким и длинным бетонированным желобам, останавливались на краю, и люди с вилами вскакивали на возы, сваливали свеклу в желоба, заполняя их до краев — огромные груды свеклы росли с каждым днем. Но ее все еще было мало, пустые телеги уступали место груженым, поочередно отъезжая, совершали как бы круг по двору — бесконечная вереница бусинок на четках.

Возил старый Балент, возили Вендель и Видо, возили батраки «Белого двора» и из других имений, где свеклу убирали ускоренным темпом. Возили и крестьяне, мелкие свекловоды, Лепко, Звара, Крайчович, Ратай, Кмошко — все они уже не раз побывали на заводском дворе.

Работы грохотали со всех сторон.

После долгого перерыва над высокой трубой сахарозавода черным флагом заколыхался дым. Мощная башня фабрики для обжига извести выбрасывала белесые клубы.

Все было на своем месте, везде люди напрягали мускулы — и настороженность. Если на дворе они тряслись от холода, разгружая свеклу, и мерзли, забрызганные водой из канав, то внутри завода рабочие изнемогали от влажного жара; тут приходилось работать полуголыми.

Шла кампания!

Казалось, каждое движение, каждая мысль и каждый вздох людей были соединены с приводом этой общей трансмиссии: кампания рвется вперед, она требует всех ваших сил, вашего разума, требует всего человека целиком. Нет времени ворон считать.

Но это было лишь внешнее впечатление.

В недрах трудов, от которых содрогался завод от фундамента до самых верхних этажей, замечалось какое-то таинственное волнение, рабочие шушукались, цедили слово за словом, — так сквозь густое решето просеивают доброе зерно. Слова перескакивали с места на место, сыпались по лестницам вниз, в первый этаж, западали и в громадные котельни, к жарким печам — маленькие словечки, но они путались под ногами даже истопников, угольщиков и мусорщиков, большинство которых работало в глубоких подвалах.