— Слыхал я, хочешь нанять работника. Так тебе дешевле обойдется. Все равно от этой свеклы нам никакой прибыли. Ондриш придет завтра.

На другой день была суббота. Ондрей действительно явился рано утром, лишь рассвело. Маленец с телегой был уже в поле. Сначала выкопали оставшуюся свеклу — вдвоем дело шло очень быстро. Навалив Агате большую кучу, Маленец взял вилы и стал накладывать очищенную свеклу на телегу.

— Если б хоть было не так далеко, — вздохнул он, обращаясь к Ондрею.

Ондрей ловко выкапывал свеклу, ловко отсекал ботву. Маленец до сих пор не мог опомниться — в его упрямой голове не укладывалось, как же это, что ему в трудную минуту в беде помогает тот самый человек, которого он часто ругал последними словами, хотел даже побить Агату… Он поглядывал на Ондрея, а тот шаг за шагом подвигается вдоль грядок, наступит на лопату, наляжет, выворотит клубень, — и испытывал нечто вроде стыда. Но лишь ненадолго — и снова верх в нем брали прежнее упрямство и недоверие.

«Ну и что, — думал он. — Ничего страшного нет. Заплачу Ондрею за работу, и все в порядке. Не останусь у него в долгу…»

Маленец наложил полный воз свеклы и двинулся к шоссе.

— Ондриш! — крикнула Агата.

Ондриш всадил лопату в землю и обернулся.

— Ондриш, кто это придумал? Ты сам? — и она весело улыбнулась.

— Я? Нет. Меня отец послал.

— А ты с охотой пошел?

— Еще бы!

Он улыбнулся широкой белозубой улыбкой. Как бы хотелось ему подбежать к ней, поработать за обоих, чтоб доказать ей свою большую любовь; хоть бы на минутку подойти, обнять ее. Ее смуглое лицо притягивало его, как глубокий колодец. Но время бежало, бежало и не возвращалось…

Он налег на лопату, вывернул очередной клубень, а там уж быстро стал подвигаться вперед, сокращая зеленые ряды.

— Ондриш, — незадолго до полудня снова окликнула его Агата. — Ты ничего не слыхал о забастовке?

— О какой?

— На свекле. В имениях.

Теперь уж он оставил работу и подошел к девушке.

— А ты слыхала?

— Вчера вечером я встретила Йожину, она об этом упоминала. Будто барин очень боится, как бы работники не забастовали.

— Да ну? А я ничего не слыхал. Давно я ни с кем не говорил, не знаю даже, что на свете творится.

Он окинул взором пустеющие поля, по которым рассеялись группы батраков. Даль застилал редеющий туман.

— Если они хотят бастовать, то уж пора бы. Свеклу нельзя оставлять в земле.

— Говорят, в некоторых имениях уже прекратили работу.

— И правильно. Только уж если бастовать — так везде, по всему краю. А то никакого смысла не будет, — рассудил Ондриш. — Говоришь, кое-где бросили работу, а что же у нас? Видишь… работают!

Оба посмотрели туда, где двигались группы работников, посмотрели на дороги, по которым от города и к городу тянулись возы. Местами белели груды свеклы. Они были похожи на муравейники, вокруг них суетились люди, одни груды росли, другие уменьшались, — каждая изменялась, не менялась только суета вокруг них, та была все одна и та же.

— Может, кто и просто так сболтнул, — заметила Агата. — Люди-то рады, что заработок есть. Не думаю, чтоб они захотели бастовать.

— Заработок? Немного же они заработают. Нет, я думаю…

Он хотел было что-то сказать о забастовке, но не договорил.

— Глянь, кто это едет? — показал он на полевую дорогу.

— Кмошко, если не ошибаюсь…

— Его-то я и сам узнал, я не о нем. А вот с ним… Кажется, это тот секретарь, из города. И еще кто-то совсем незнакомый…

Побежать бы к ним, спросить Кмошко, зачем они приехали. В этом было что-то необычное. Может, не зря Ержабек опасается забастовки. А то зачем бы этим людям приезжать на помещичьи поля, мешаться в разгар работы?

Ондриш крикнул, замахал шапкой. Кмошко обернулся, узнал его и поднял в знак приветствия руку — впрочем, поспешно опустил ее на руль: трудно было ехать на велосипедах по грязной дороге с глубокими колеями.

— Что-то готовится, — буркнул Ондриш и вернулся к своему делу.

Его наполняла какая-то неизъяснимая радость.

Он то и дело поглядывал в сторону помещичьих земель. Ему показалось, что там началось какое-то непривычное движение: уже не видно склоненных спин, люди распрямились, некоторые перебегают с места на место, другие собираются небольшими кучками — и вот они не спеша потянулись к дороге.

От города донесся заводской гудок. Казалось, он гудит совсем близко, таким сильным был его звук в сыром воздухе.

— А, черт! — выругался Ондриш и в сердцах повернулся на каблуке. — Я-то думал, они работу прекратили, а это всего-навсего обеденный перерыв!

После полудня на поле прибежал Маленцов Дюрик, принес им обед.

— Ага! Лапша с маком! А ты не выклевал мак по дороге? — засмеялся Ондриш.

Они сели с Агатой на кучу зеленой ботвы и принялись за еду.

Потом приехал Маленец с пустой телегой.

— Мои дела, кажется, хуже всех. Все уж вывезли почти всю свеклу, а я только начинаю.

— Говорят, кампания будет очень короткой, — сказал Ондриш. — Кто их знает, примут ли они всю свеклу.

— Должны принять. А то что нам с ней делать? На сколько дали семян, столько и свеклы должны взять.

— Не знаю, как оно будет.

Маленец начал нагружать телегу.

— Вы обедали? — спросила отца Агата.

— А как ты думаешь? Надо же было волов покормить.

После полудня поле затянула легкая дымка. Тихо было. То тут, то там короткой дугой взлетала ворона и снова садилась на поле. Воздух холодный, сырой. По небу бегут клочья серых облаков. За ними, где-то в бесконечной вышине, угадывалось слабое осеннее солнце.

Заводской гудок прервал краткий отдых. Ондриш встал, взялся за лопату.

— Что это ты… — Маленец попытался улыбнуться. — Гудок-то не для тебя. Отдыхай, сколько хочешь.

— Работа не ждет. На помещичьем мне еще не так пришлось бы поворачиваться.

Он взглянул на панские земли. Они еще пустынны, ни души на них. Только у свекольных куч — несколько возчиков с подводами.

«Что же не начинают?» — подумал Ондрей.

Маленец кивнул на земли Ержабека и заметил:

— А те вот не хотят поворачиваться. Слыхал я — остановили работу.

— Значит, бастуют? — вырвалось у Ондрея с чувством радостного удивления.

— Бастуют. Говорят, сегодня по всей округе встанут… Вечно что-нибудь выдумают. В городе полицейских — что тебе мух. Боже сохрани, как бы чего не…

За его словами скрывались давний гнев и протест. Он видел Кмошко с незнакомыми, встретил их на шоссе — и старая враждебность вскипела в нем. «А, чтоб тебе пропасть! — подумал он вместо того, чтоб поздороваться с Кмошко. — Опять свою чертовню разводишь? Тут не знаешь, за что сначала браться, а он в самый разгар работы садится на велосипед и тащится людей будоражить, ленивый дьявол… Кто его знает, может, свою-то свеклу он уже свез…»

Маленец нагрузил полный воз и тронулся в путь.

Вечером он вернулся из города с тем же полным возом.

— В чем дело, сосед? — спросил Ратай, встретив его на шоссе.

Маленец был в таком негодовании, что даже не мог связно говорить.

— Не взяли у меня свеклу… Повернули ни с чем! — крикнул он, размахивая руками.

— Почему?

— Откуда я знаю? Говорят, не соответствует норме.

— Не может быть! — удивился Ратай. — В чем же не соответствует, не сказали?

Маленец остановил воз; он хватал ртом воздух, будто задыхался. В выпученных глазах его были растерянность и отчаяние.

— Говорят, я ботву ломал. И потому, мол, свекла слабая.

— Какого черта! Да ведь мы все ломали! И в имении ломали, а у них свеклу берут!

— Ну, вот… а меня выгнали. Знать бы только, что теперь делать!

До сих пор Маленец всегда знал, что надо делать. Всегда полагался на собственный разум, не спрашивал совета у других. Сегодня он очутился в тупике.

— У тебя одного не взяли?

— Какое! Там еще человека три таких было. Остальные были из имений.

— И у них брали?

— Брали… У нас соглашались брать только с десятипроцентной скидкой.