— Встретил я недавно в городе одного приятеля из Дольной земи, — начинал, к примеру, Педрох, — он такой хвастун, каких свет не видывал. Всегда-то, говорит, вы опаздываете. Мы уже в конце мая снимаем черешню, а на Петра и Павла начинаем жатву. Куда вам до нас! Ну, тут меня зло взяло: не больно, говорю, задавайтесь! У нас снег уже в октябре, а вам нужно ждать чуть не до января!

В один из первых ноябрьских дней пришли ребята домой из школы и объявили:

— Завтра в школу не пойдем.

— Почему так?

— Не знаем, — отвечали они.

Родителям показалось это странным.

— Весной оставишь парнишку на день-другой помочь по хозяйству, и уже штрафуют. А зимой, когда дети дома не нужны, их ни с того ни с сего отпускают…

Крестьяне поворчали на учителя и на власти, но так ничего и не поняли; они давно перестали любопытствовать и даже не попытались разузнать, почему учитель отпустил учеников на целый день.

А в городе проводилась чрезвычайная конференция учителей всего района. Созвал их инспектор, хотя день не был свободен от занятий. Лекции учителей давали слабые результаты, были все основания полагать, что они не находят отклика в народе. Хотя в книжной лавке распродали все брошюры и книжки, трактующие о вреде алкоголя, хотя их усердно читали и переваривали учителя, которые потом собирали и поучали мужиков, — все это, однако, шло впустую. В помещении школы после ухода слушателей оставался тяжелый спиртной запах, а мужики сразу после лекций отправлялись в трактир, чтобы там удостовериться в правоте поборников просвещения.

Борьба шла впустую.

Но зато у этого боевого огонька грели руки и многие правительственные и умеренно оппозиционные политические партии, что, однако, не мешало секретарям этих партий добиваться от властей все новых и новых разрешений на продажу спиртного.

Но вот и аграрная партия[14] начала раскидывать свои сети. До сих пор она со своей политикой защиты интересов крупных землевладельцев не могла рассчитывать на поддержку нищей голытьбы. Но как же все-таки снискать доверие здешних людей? Это была важная проблема. Решить ее можно было только с помощью учителей, которые пользовались в деревне значительным влиянием. Ну, а как привлечь на свою сторону учителей? Здесь мог помочь только инспектор.

И инспектор помог. Он понимал, что просветительская работа в том виде, в каком она велась до сих пор, ни в коей мере не способствовала оздоровлению края и что к этой проблеме, пожалуй, следует подойти сугубо практически. Потому-то он так неожиданно пошел навстречу планам аграрной партии, хотя, разумеется, хорошо знал, какова их конечная цель. Аграрная партия использовала борьбу против алкоголизма в своих интересах и подошла к делу в полном соответствии со своими возможностями: экономически. Тайные и явные агенты этой партии твердили: пока не улучшится экономическое положение народа, борьба с алкоголем бессмысленна! Такое утверждение было, безусловно, справедливо, и оно привлекло к себе почти всех собравшихся на конференцию учителей. Только те, кто знал, с какой ловкостью умеет аграрная партия отстаивать интересы крупных землевладельцев и спирто-водочных монополий, не дали обмануть себя подобной социальной демагогией. Однако среди учителей таких нашлось немного, и поэтому мало кто понял, что тут, собственно, окольным путем подготавливалась почва к предстоящим выборам. Учителям политика мнимой материальной помощи людям понравилась гораздо больше, чем организация лекций, от которых у них оставалось только чувство разочарования. Лишь немногие, преимущественно те, кто примыкал к другим партиям, догадывались, что дело тут нечисто.

— Каков инспектор-то? — перешептывались одни. — Совсем недавно тайно сочувствовал людакам… а теперь с аграриями!

— Кто знает, чего они ему наобещали…

Другие пробовали сговориться:

— Ну и как? Станешь работать по рецепту аграриев?

— Нет уж! Увольте! Это же явное надувательство! Я уж как-нибудь по-своему…

— Как это?

— Соцдемократически. — И гордо раскачивался на своем стуле — точь-в-точь архангел Гавриил с огненным мечом.

Большинство присутствующих попало в сети, как одурманенная, полуотравленная рыба. Когда определили их количество, конференцию закрыли, и тогда уж, в доверительной обстановке, главный рыбак — политический секретарь аграрной партии — начал обрабатывать свою добычу более откровенно.

И это было отвратительно.

Когда учитель Цисарик возвращался из города в деревню, встречавшиеся мужики снимали свои широкополые шляпы и по-соседски обращались к нему.

— Благослови вас бог… Здравствуйте, пан учитель, где это вы были?

А он отвечал им в тон:

— Спасибо на добром слове. Здравствуйте! В городе был.

— Ну что там новенького?

— Да так, всякое…

Слова эти были привычны и неизменны. Цисарик, разумеется, не обнаружил сразу своих новых замыслов, навеянных конференцией, но все-таки попытался прощупать почву на будущее.

— Соломы на подстилку у вас хватает? — спрашивал он на другой день ближайших соседей.

— На… на подстилку?

От крайнего удивления глаза у них на лоб полезли.

— На подстилку, говорите? Соломы нынче и на корм не хватает, где уж тут думать о подстилке!.. Хвою подстилаем…

— А фуражная солома дорого стоит? Я имею в виду в этом году…

— Ого-го! И не говорите! Сами знаете, последний-то урожай был совсем никудышный.

Мужики разводили руками. Кто знает, хватит ли кормов до весны, а чтоб прикупить — на это нет никакой надежды.

Учитель Цисарик действовал весьма осторожно, хотя большинство крестьян относилось к нему хорошо и многие о нем говорили: «Такого у нас еще не было!» Пришел он в деревню совсем молодым, сразу после учительского института, и первое время старался привести школу в порядок, разбить сад на пришкольном участке. Трудился один-одинешенек, только дети ему и помогали; посадил несколько рядов яблонь и груш, разбил под окнами цветник. Свое первое учительское место он рассматривал как важный этап в жизни и хотел, чтобы здесь во всем чувствовалась основательность. Там, где сад спускался по крутому берегу к реке, он посадил подстриженные елки таким образом, что они образовали число 1925 — год приезда Цисарика в деревню.

Вскоре, однако, из молодого идеалиста стал вылупляться практический человек. Он понял, что в деревне есть множество других, более перспективных занятий, чем разбивка цветочных клумб и живое летоисчисление, от которого никому не было пользы.

Он заинтересовался политическими взглядами отдельных группировок в деревне, ко всему присматривался, во все вникал, отдавая этому все больше свободного времени. И как-то само собой получилось, что с каждым годом символические елки одна за другой стали сохнуть, их заглушала высокая трава, а через три года цифры уже трудно было различить. Цисарик махнул на них рукой… Он нашел себе совсем другое занятие — для собственного блага и для блага других людей. Живое летоисчисление! Чего только не взбредет в горячую голову юноши! Теперь… теперь даже коза не получит от этого никакого удовольствия — хвою коза не ест.

— Эх, кабы на санях!

— Погоди, вот подморозит!

— Рано еще!

На шоссе лежал мокрый снег. Грубые тяжелые башмаки утопали в нем по щиколотку. Несмотря на непогоду, мужики месили снег, топтались перед телегами, около лошадей.

— Езжайте с богом! — крикнула им стоявшая в дверях трактира жена Чечотки.

Мужики забегали туда подкрепиться на дорогу. Длинная вереница телег потянулась по шоссе, колеса погружались в грязную холодную снежную кашу, а мужики весело перекликались. Шутки и смех перескакивали с одной телеги на другую.

— Юро, что скажешь?.. Скоро подморозит?

Юро Кришица, который всегда все слышал и знал — его изба прижалась к косогору у самого леса и оттуда деревня была как на ладони, — почувствовал в словах Шамая насмешку и потому ответил: