Гущава не спеша сошел вниз и увидел, что с телеги с трудом слезает какой-то парнишка. Держится за борт телеги, опирается на большую палку и боится сделать шаг.
— Ондро!
Гущава широко развел руки — и не мог вымолвить ни слова. Тем временем Педрох соскочил с телеги, взял Ондро справа под руку и, поддерживая его, направился с ним навстречу Гущаве. У подножия горы передал ему парня, покрикивая при этом на коня:
— Тпрру-у… Стой, Сивка!
— Вот сынка тебе привез, Циприан, — заговорил он, желая хоть сколько-нибудь смягчить новый удар, — чтоб этому хозяину ни дна ни покрышки. Вона как его отделал! Ну… Ондро сам тебе расскажет! На… возьми его, а мне к коню надо. Не стоится ему на месте, давно никуда не ездили… — И он вернулся вниз на дорогу.
— Что у тебя с ногой, Ондро?
Ондро опирался на руку отца и молчал. И только дома дал волю слезам:
— Боже мой, боже мой!… Тятенька!
Он горько плакал, надрывая материнское сердце. А у старой Гущавихи сердце было больное.
— Ондро! Ондро! — Больше ни на что у нее не было сил.
Далеко не сразу Ондро смог ответить сквозь слезы:
— Он меня палкой так ударил, что я теперь ходить не могу. Ой, тятенька, больно… очень больно!..
И продолжал плакать.
Вмиг разнеслось по деревне, что Ондро вернулся с перебитой ногой. Прибегали соседи и соседки, сгорая от любопытства. На Ондро без конца сыпались вопросы, без конца к нему приставали, расспрашивая обо всем, чего он и родителям не успел толком рассказать. А Ондро сознавал только, что он наконец дома: хотя нога болит и шагу ступить не может, но зато он сидит на лавке за родительским столом, окруженный гораздо большей, чем когда-либо, лаской родных и участием знакомых.
Лишь когда все немного успокоились и первая вспышка отчаяния поулеглась, как снег, наметенный к дверям, за которыми скрылся последний сосед с неутоленным любопытством, Ондро начал рассказывать:
— Помните, тятя, хозяин обещал купить мне новую галену?[16] Не купил, ничего он мне не купил…
И все вдруг впервые обратили внимание, до чего Ондро оборван. Старая галена изношена до дыр. Хилое, исхудалое от голода тельце прикрывает холщовая рубаха и латаные домотканые штанишки.
— … и что я буду зарабатывать крон по двадцать в день и стану обучаться ремеслу…
— Ничего не заработал? И ремеслу не учился?
Отец задавал вопросы с замиранием сердца, заранее зная ответ.
— Ничего не заработал. И проволоки в руках не держал. Хозяин сразу накупил нам мышеловок, и мы ходили с ними собирать милостыню.
— Милостыню?..
— Ну да! Мы должны были попрошайничать. А мышеловки продавать он запретил. Мы их носили просто так. Чтоб полиция не задержала. Потому что у нас был патент на продажу мышеловок…
Ондро постепенно, понемножку вспоминал все это, как дурной сон. Этот сон остался в далеком прошлом, за темными лесами и высокими горами… но с каждым новым вопросом у Ондро вставали перед глазами пережитые им ужасы.
— И куда вы ходили? Далеко?
— Перед рождеством мы добрались до Праги. Там стало совсем невмоготу. Хозяин посылал нас побираться на улицу. Нам велел идти по одной стороне улицы, а сам шел по другой и следил, кого мы останавливаем, сколько нам подают. Мы больше у барынь просили. Он так велел. А они всегда расспрашивали, откуда мы и неужто у нас в Словакии есть нечего, и давали по шестаку[17], а то и больше.
Старая Гущавиха на кровати вся тряслась от сдерживаемых рыданий.
— Горемычный ты мой… бедное мое дитятко… в такую даль!..
— А еще ходили по кофейням и трактирам петь. Мы пели рождественские колядки… а люди смеялись и давали деньги. Бывало, и куражились над нами или просто гнали взашей. Тогда хозяин страшно злился, что мы ничего не заработали. А если мы уходили спать куда-нибудь в конюшню или на кирпичный завод…
— На кирпичный завод! В конюшню! — зарыдала мать.
— Ну… это еще хорошо, там хоть потеплее… За это хозяин бил нас. И по деревням посылал чуть свет колядовать. И всегда наказывал: «Если соберете меньше, чем по тридцать крон, то лучше не возвращайтесь». А сам в это время сидел в кабаке, пьяный-распьяный… страх!
Гущава с ужасом убеждался, какого дал маху с этим Канитрой. Надо же было… послать сына в такой ад, чтобы чужие люди били его, морили голодом. И теперь… вот каким вернулся!
— Как-то раз послал он нас в деревню. Мне плохо подавали. Я, как ни старался, насобирал всего-навсего восемнадцать крон. А потом полицейский начал следить за мной. Тогда я вернулся к хозяину. Говорю ему, как мне не повезло, как полицейский за мной увязался, а хозяин не поверил, схватил палку: «Отвечай, сопляк, куда деньги спрятал?» — орал он и так меня бил, что я напустил в штаны. Я плакал, колени ему обнимал, умолял… а он знай бьет и кричит: «Я тебе покажу, дрянь паршивая, каково учиться ремеслу у Канитры!» Ночью — он думал, что я сплю, а я не спал, глаз не сомкнул от боли, — он обшарил мои карманы и суму. А у меня, ей-богу, больше ничего не было.
Гущава склонился над сыном — само безутешное горе. Гущавиха уже не вытирала слез.
— А утром я хотел встать — и не могу. Очень вот тут болело, — и Ондро показал на бедро у основания. — Мне помогли подняться на ноги, днем я малость расходился, но ненадолго хватило. А теперь уже еле двигаюсь… как-то хуже стало… Ой, больно!..
Больно — и конца этой боли не видно.
Так Ондро вернулся из своих странствий по свету. В свои пятнадцать лет он приобрел исключительный жизненный опыт… Нет, не в том смысле, что он исходил и повидал деревни и города, новые края и других людей, нет, от них у него не сохранилось никаких впечатлений. Он впитал в себя неимоверные муки, боль и обиды, он насквозь пропитался горечью, которая отражалась у него в глазах, сквозила в каждом его слове. Нет и уже никогда не будет того Ондро, каким он был минувшей осенью. Его многочисленные раны кровоточили, и вылечить их будет непросто.
Павол посоветовал отцу:
— Сходите с ним к доктору, пусть обследует парня и выдаст свидетельство. А потом подайте на Канитру в суд. Ничего другого не остается.
Гущава совет одобрил. Попадись сейчас в руки Канитра, он бы ему показал, где раки зимуют. Но Канитра обретается неизвестно где, вместе с Ондро он не вернулся. На всякий случай Гущава пошел проверить. Тот жил за три деревни от них. Его встретила жена Канитры.
— Хозяин дома?
— Нету… и не скоро вернется!
Подать на Канитру в суд? И подал бы, пускай его накажут, если есть еще хоть сколько-нибудь справедливости на свете. Но… во что влетит врачебное свидетельство? Крон десять. Самое малое…
И все-таки он решился. Врач осмотрел Ондро, установил серьезное повреждение тазобедренного сустава, грозящее неизлечимой хромотой, выдал справку, и дальше все пошло гладко. Составили протокол, выдвинули обвинение. Однако ни обвиняемый, ни свидетели по сей день не объявлялись. Придется ждать.
Это ожидание было равносильно виселичной петле на шее перед приходом палача. Подавленное настроение воцарилось в доме, хотя вне его, — на припеках, на южных склонах гор и по берегам журчащих ручьев уже налились нектаром золотистые цветы и трава одела все вокруг в зеленый цвет надежды, а земля, на которой пахари вывели первые борозды, дышала новой жизнью. Жизнь брала свое, она сбежала вниз по горным склонам, обосновалась у ручейков, весело поторапливала людей в поле; словно огромное знамя, реяла она во всю ширь горизонта и была новой-преновой, совсем как в прошлом году. Словно сорванец-мальчишка, она радостно насвистывала теплым ветерком. Но в семье Гущавы ничего этого не замечали. На шее — петля ожидания: что будет? Кто восстановит справедливость? И чем дольше ждали, тем туже затягивалась петля. Слабая надежда мерцает и трепещет, как голубой, призрачный огонек над болотами.
С тех пор, как д-р Гавлас заключил соглашение о финансовой поддержке газеты, характер «Вестника» сразу прояснился. Чувствовалась рука Гавласа, который ненавидел юбилейный тон, просветительские лекции и гимны в честь мероприятий просветительского общества, ни в малой мере не способствовавших повышению материального и культурного уровня народа. По его мнению, единственный выход — отучить людей от пьянства. Тогда все пойдет на лад. Сама по себе идея неплохая, но провести ее в жизнь было далеко не так просто, как представлялось д-ру Гавласу. Любую хорошую программу, хорошую идею можно претворить в жизнь лишь при условии, что за дело берутся с нужного конца. Д-р Гавлас до этой мысли не дошел и в упоении борьбой остановился на полпути: задаст жару видимому врагу да и назад, на исходную позицию, оставляя невредимым вражеский штаб.