— Ничего. А с этим тебе следовало бы подождать… — И он многозначительным, беззастенчивым взглядом скользнул по ее животу.

Старостиха сидела у печки, неприязненно посматривая на Зузу. Зуза почти физически ощущала их враждебность. Ответ старосты вывел ее из себя.

— Не ваше дело! Я пришла не за тем, чтобы выслушивать проповеди! Ничего нет — и ладно, говорить больше не о чем!

Старостиха давно в кругу соседей перемывала Зузе косточки. Вскочив со своего места у печки, она встала перед ней и затараторила:

— Конечно, какое нам дело! Нам нечего стыдиться. А ты должна бы сгореть со стыда, что стала притчей во языцех! Ну, погоди… бог-то тебя накажет!

Будто мутный, неудержимый поток обрушился на Зузу. Она обмякла и не находила слов для ответа. Грязная лавина старостихиной злобы подхватила Зузу, как легкую щепку, она в беспамятстве повернулась и вышла.

«Стала притчей во языцех…»

Тяжелым камнем легли эти слова на душу Зузы. Знала ведь, что молва не пощадит ее, но старалась не поддаваться этой страшной мысли. Так хотелось быть сильной, мужественной и решительной. Недостало сил. Туткуля как-то забежала проведать Зузу и сказала без всякой задней мысли:

— Зуза, я давно смекнула, чего тебе не хватает. А все же лучше было пока не доводить до этого. Вам следовало прежде хорошенько подумать. Смотри, как бы бог не покарал тебя за это…

Зуза не сдержалась и заплакала.

Перед ее мысленным взором предстал образ карающего бога, любовь приобрела привкус греха, и беззащитное сердце сжималось от мучительного ожидания возмездия. Яд неизвестности разлился по всему ее слабому телу. Ураган злословия развеял в прах радость, связанную с ожиданием ребенка. Осталась лишь тьма, в которой вслепую плутала полная отчаянья Зуза.

Потом к Зузе зашла Агнеса, жена Педроха, и прямо испугалась, увидев, как сильно та изменилась. Чтобы подбодрить ее, она сказала:

— Брось мучиться, Зуза. Коли уж так случилось, ничего не поделаешь. — А подумав, добавила: — Мы вчера дома о тебе говорили, дескать, люди тебя осуждают, а мой старик на это: «Если они с Павлом любят друг друга, то никакого греха тут нет». И другие так же думают…

Зуза ухватилась за последние слова, как утопающий за соломинку:

— И другие? А кто?

— Кто? Недавно Кришицова говорила. Ну… а Мартиканы и подавно. Они всегда за тебя заступаются. Так что перестань изводить себя.

Словно майский дождь были для Зузы слова Агнесы.

Угрозы старостихи, образ карающего бога и все, что угнетало слабую Зузу, растаяло, как легкое облачко. Черные тучи, висевшие чуть не всю неделю и предвещавшие бурю, в конце недели рассеялись.

Наступала суббота.

В субботу приезжал Павол.

Вернувшись домой, Павол сразу почувствовал в Зузе какую-то перемену: муки, которые ей приходилось терпеть в одиночку, Зуза не сумела подавить настолько, чтобы Павол их не заметил. Он спросил:

— Что с тобой?

Зуза поняла, что не способна ничего скрыть и что любящие глаза видят все. Она расплакалась. Слезы принесли облегчение, будто вымыли все страдания. И все то, о чем, захлебываясь слезами, рассказывала Зуза, теперь поднялось над ней, словно радуга после недавнего дождя.

— Не люди, а сущие осы. Нет от них покоя. Теперь вдобавок говорят, что меня бог накажет…

Павол угадал в этом оголтелую людскую злобу. У него кровь прихлынула к сердцу, тут же отхлынула назад и застучала в висках гневом и ненавистью к сплетникам и злопыхателям. Он догадывался, что за этим кто-то стоит, как кузнец у раздуваемого горна; догадывался, что у этой паутины, сплетенной из злобы, завистливой глупости и слепой ненависти, есть свой центр. И как в центре паутины прячется паук, так и тут можно найти источник сплетен и клеветы. Павол был убежден, что будь они с Зузой обвенчаны по законам церкви, о них не сказали бы ни единого худого слова.

Но их соединил только один закон — закон любви. Значит, бабьи нападки исходят из фары. Фарару нет надобности говорить самому. У него есть пономарь, фанатичное бабье и много других приспешников, которые с радостью возьмут на себя это грязное дело. В этом Павол не сомневался. Поэтому, прежде чем узнать имена злопыхателей, он поспешил успокоить Зузу:

— Бог тебя накажет? Какой же он после этого бог? И за что накажет? За то, что мы любим друг друга? Разве это грех? А почему он не карает таких, как Магат? Почему не карает тех, у кого на совести жизни стольких невинных людей… если он есть на самом деле? Посмотрела бы ты, Зузочка, на Остраву! Сколько людей гибнет там в нищете, от голода, холода, без крова… а рядом сколько таких, кто за одну ночь прожигает тысячи, ради которых они и палец о палец не ударили! Почему же бог, если он есть, не наказывает тех, кто лишает людей жизни? И с какой стати наказывать тебя как раз за то, что ты хочешь дать новую жизнь?

Горячим ключом били из Павла эти слова. Впервые он высказал перед Зузой сомнение в существовании всеблагого, справедливого бога. В первый момент она задрожала под тяжестью этих непривычных слов, как дрожат в лесу листья под порывом ветра. Она еще колебалась. Но неудержимое течение убедительных слов Павла подхватило ее, и она отдалась этому течению. Ведь это правда… Она хочет дать новую жизнь! И за это нести наказание? Разве мало мук материнства во искупление любви? Павол говорил долго. Он привлек Зузу к себе, крепко обнял, выбирал самые задушевные слова, чтобы успокоить ее. Зуза ловила их, как капли дождя в знойный день. Ее измученная, будто иссохшая за неделю душа жадно впитывала эти слова, и от их живительных соков наливались новые почки надежды и решимости.

— А кто сказал тебе о божьей каре? — спросил наконец Павол.

Зуза ответила с облегчением, как ребенок, переставший плакать:

— У старосты… Старостиха… Да с такой злобой!

— У старосты? Ты, Зуза, была у старосты?

Зуза испугалась, покраснела до корней волос, но скрывать уже было поздно. Раз проговорилась, нужно рассказать всю правду.

— Была. Я хотела узнать, не пришло ли что-нибудь… каких-нибудь вестей… Для венчания…

Павол все понял.

— Зузочка, скажи, ты очень страдаешь, что наш малыш появится на свет до свадьбы? Тебя это точит? Или тебя слишком донимают злые языки? Признайся!

Но Зуза не призналась в том, что ее преследует и мучит. Ей не хотелось беспокоить Павла. Она вспомнила о жене Педроха и сказала:

— Нет, не слишком. Одни против меня, зато другие защищают. Вчера приходила Агнеса. Педрох тоже говорит, что если мы любим друг друга, то никакого греха здесь нет.

— А ты любишь меня?

Зуза обняла его и молча склонила голову ему на плечо.

— И ничего теперь не боишься?

— Не боюсь!

Павол опять на целую неделю остался без работы. Он помогал по хозяйству дома и у Зузы, но особых дел не было. Близилось время копать картошку, потом убирать капусту, рубить ее — а там и зима. Холодные ветры подули над вспаханным жнивьем. Склоны гор стали серыми, леса почернели. С вершин гор доносился приглушенный звон колокольчиков — это стадо коров продиралось сквозь кустарники. Солнце — азартный игрок, — кажется, проматывало последнее золото. Дни были пропитаны густым туманом.

Последнее время Юро Карабка часто заходил к Павлу. После возвращения из тюрьмы он сильно изменился. Близких друзей у него не было, да он и не искал их. В деревне он был один-одинешенек, как засохшее дерево в молодом ельнике. У него не лежала душа к ночным проказам деревенских парней, не трогали его звуки вздыхающей гармони, провожавшей по вечерам парней на гулянки. Старая Карабкова украдкой наблюдала за ним. Перемена в поведении Юро озадачила ее. Она терялась в догадках и приставала к нему:

— Юро, почему ты такой… невеселый? Точно свет тебе не мил. Из дома ни ногой. У тебя ничего не болит?

— Нет, ничего, — отвечал Юро.

— А все-таки… скажи!

И тогда Юро сказал матери правду, хотя слова сына не дошли до нее.

— Ничего со мной, мамка, не случилось. Только ничто мне тут… не в радость…