Ночь минула, а начальник ничего не придумал. Оставался единственный выход: любой ценой отвлечь людей от демонстрации и сорвать ее. «Сохранить спокойствие и порядок!» — таково было высочайшее распоряжение, которое распространялось и на районного начальника. И потому с самого утра трещал телефон, соединяющий районное управление со всеми жандармскими постами, и отовсюду начальник получал стереотипный ответ:

— Слушаюсь!

А когда он заручился поддержкой всех жандармских постов, ему пришло в голову, что и этого может оказаться недостаточно. За городом, в деревянных бараках, расположился целый пехотный батальон. И снова заработал телефон.

— Алло, алло! Говорит районный начальник. Господин майор, прошу вас… — Голос у него дрожал от волнения и предчувствия неведомых, непредвиденных событий.

— Хорошо, хорошо, — прогремел в телефонную трубку майор. — Две роты будут приведены в боевую готовность. Что… мало? — раздался раскатистый смех уверенного в себе человека. — Мало, говорите? Смею вас уверить, вполне достаточно… ну да, можете быть совершенно спокойны!

Но начальник не верил, что с этим можно справиться так просто. У его страха глаза были уж очень велики. Майору легко говорить. Он отдаст приказ — и все должно быть выполнено беспрекословно. У него же, районного начальника, положение потруднее. Он, можно сказать, отвечает за все: за порядок и спокойствие, за демонстрацию, за перегибы властей и за недовольство людей — короче говоря, он в ответе и за светлые и за темные стороны всего, что происходит в районе. И потому ему так хотелось изобрести что-нибудь, чтобы… ах, черт возьми, как же все сложно!

Наконец ему пришла в голову спасительная мысль. Он вызвал своего секретаря, подождал, пока тот плотно прикрыл двери, и сказал:

— Позаботьтесь о том, чтобы по всему городу разошлись слухи об отмене сегодняшнего заседания муниципального совета.

Чиновник посмотрел на него с таким недоумением, что начальник взорвался:

— Что тут непонятного? Очень просто… распространить слухи. Тогда люди вернутся в деревни.

Надо обмануть народ. Чиновник понял и вышел, чтобы заняться выполнением приказа.

— Господа, — сказал начальник, открывая во второй половине дня заседание муниципального совета, — задача, которую нам сегодня предстоит решить, не из легких. Я прошу у вас разрешения изменить намеченную на сегодня программу заседания таким образом, чтобы начать сразу с вопросов, которые сегодня находятся в центре нашего внимания, минуя некоторые менее важные пункты повестки. Я считаю, например, что заявления некоторых обществ нашего района о предоставлении им ежегодной субсидии могут быть без ущерба рассмотрены позже, особенно если…

— Мы против! — зашумели представители народной партии, поскольку речь шла об их церковных обществах и союзах. — Вопрос включен в повестку заседания!

На лбу у начальника выступили капельки пота. Да, сегодня предстоит горячий день. Он развел руками:

— Но, господа, нельзя же все сразу… Уверяю вас, что культурные общества получат субсидию при первой же возможности. Вы удовлетворены? Далее идет вопрос о строительстве нового здания суда, а в ближайшем будущем и новой больницы…

Людаки снова разворчались. Кроме обществ, у них еще были костелы и кладбища, на ремонт которых они выпрашивали средства. Остальное их мало трогало. Социал-демократы старались перекричать их:

— Вы не видите дальше своего носа, господа! И суд, и больница… в первую очередь!

Один из них, маляр Трембош, встал и объяснил подробнее:

— Вашими обществами голодный люд сыт не будет. Вы что, не видите, сколько у нас безработных? На фабриках ни одно колесико не шелохнется. Нужно строить, чтобы была работа…

Начальник был в отчаянии. Слова никто не просил, все высказывались, когда им вздумается, а остальные группы шумно выражали свое согласие или несогласие.

Д-р Гавлас, который представлял определенную общественную группу, выбрал момент, чтобы ударить по всем сразу:

— Все это прекрасно: и больница, и суд. Больницы у нас вообще нет, а суд такой, что там не поместятся и десять человек. Но, уважаемые господа, кто идет в больницу или в суд? Пьяницы. Тот, кому разбили голову, отправляется в больницу, тот, кто разбил эту голову, — попадает в суд. Если мы действительно хотим помочь нашему краю, нам следует позаботиться, чтобы были аннулированы уже выданные патенты, а вам не следует поддерживать новые заявки. Ибо победить пьянство — значит оздоровить край и поднять его нравственность. В противном случае, если все пойдет, как шло до сих пор, и каждое прошение об открытии трактира будет встречать поддержку, вам придется — кроме больницы и суда — строить еще сумасшедший дом!

Гавлас метил во всех присутствующих, и это ощутили все, не исключая и начальника. Он яростно зазвонил в свой председательский колокольчик, чувствуя, что заседание удаляется от цели, которую он на сегодня наметил.

Когда стало тихо, он поднялся и заговорил, чеканя слова:

— Господа, ваше поведение дает мне основание полагать, что вы не осознали всей серьезности момента, перед которым мы стоим. Возможно, что именно теперь, когда мы тратим драгоценное время на сведение счетов, к городу уже подходят крестьяне из деревень, чтобы устроить демонстрацию…

Он не кончил. В зал заседаний вошел начальник районной жандармерии.

— Господин районный начальник, пожалуйста, на одно слово…

Он побледнел и вышел за начальником жандармерии.

Среди членов совета поднялся переполох. Те, кто сидел ближе к окнам, выходившим на улицу, бросились к ним и с любопытством смотрели через замерзшие стекла на улицу.

Вскоре они закричали:

— Идут!

— Уже здесь!

Все кинулись туда, откуда была видна огромная толпа деревенских мужиков и баб. Те приближались, хмурые и молчаливые, без единого выкрика, за первыми рядами шли все новые и новые, пока не затопили площадь перед зданием районного управления, словно громадный черный стоячий пруд.

— Смотрите, наши!

— И наши тоже!

— А вон наши!

Члены муниципалитета видели в толпе знакомых, тех, что ускользнули из-под их контроля и неожиданно, даже не посоветовавшись со своими представителями, поступили так, как сочли нужным. Для социал-демократов это был настоящий удар. Поскольку в муниципальном совете не было коммунистов, они до сих пор пребывали в счастливой уверенности, что являются в районе единственными представителями и советчиками бедноты, которая без них, без их ведома, никогда ничего не предпримет. «Несколько большевистских подстрекателей в счет не идут», — самодовольно говорили они об оппозиционно настроенных единицах. Но тот факт, что на демонстрацию вышло население стольких деревень, заставил их взглянуть на дело иначе.

Они сбились в кучку:

— Что делать?

— Как это могло случиться?

— Надо воспользоваться…

Районный начальник, еще более бледный, снова вошел в зал заседаний. Он позвонил, хотя все и так притихли, и сказал:

— Я надеюсь, эти печальные события заставят вас переключиться на злободневные вопросы и не тратить больше ни сил, ни слов на вещи второстепенного значения.

Но члены совета до сих пор не оправились от удивления.

— Чья это работа?

— Кто их подбил на такое?

А кто-то уж совсем нелепо выступил:

— Пусть выскажутся… социал-демократы! Небось, приложили к этому руку.

Тогда один из членов совета, местный учитель, встал и от лица социал-демократической фракции заявил:

— Никто не имеет права возлагать на нас ответственность за эту демонстрацию. Скорее это мы могли бы еще раз указать представителям народной партии на неразумность выдвинутых ими требований, которые выглядят особенно нелепо на фоне голодной толпы, собравшейся перед этим зданием.

Его речь была прервана ревом скандирующей толпы:

— Работы и хлеба безработным!

Все вздрогнули.

Оратор продолжал:

— Господа, вы слышали? Эти люди не просят помощи католическим обществам и союзам. Они голодны и потому хотят работы и хлеба! И хотя мы решительно снимаем с себя всякую ответственность за случившееся, я позволю себе еще раз подчеркнуть, что чем скорее будут начаты упомянутые выше строительные работы, тем скорее будут успокоены массы. Я прошу обсудить наши предложения по этому вопросу.