— Конечно, слышу.

Только теперь до его сознания по-настоящему дошло то, что торопливо говорила мать.

— Тогда сейчас надо варить, утром. Мне ведь тоже нужно в город. На биржу.

— Так вставай! Сейчас и сваришь.

— А что варить-то?

Кровать под ним затрещала. Он опустил ноги на глиняный пол и закинул руки за голову. По всему телу разлилось сладкое ощущение наступившего утра, едва пробивавшегося в каморку сквозь щели старой двери.

— Чего варить? Картофельную похлебку да фасоль. Фасоль я уже поставила… Скоро закипит. Потом заправишь ее.

Когда в комнатке появились Балент с Венделем, пришедшие закусить, Марек успел уже вернуться с колодца, румяный, свежий, взлохмаченный.

— Он сварит нам обед, — объявила Балентка. — А я пойду. И так барыня меня заругает. Прощайте.

Она убежала. Но уже в воротах о чем-то вспомнила и, как перепелка, маленькая, сгорбленная, полетела обратно.

— А заправка-то… знаешь где? — крикнула она Мареку с порога. — Вон в горшочке, на полке!

И снова скрылась — на этот раз уже окончательно. В воротах у нее над головой зачирикали озорные воробьи, но она их не слышала. В роще две девушки ворошили граблями сено, она их не видела. Только выбежав из рощи на вольный, широкий простор полей, где плясал невидимый ветерок и лежала свежая роса, Балентка перевела дух и почувствовала себя так, будто выбралась из леса на полянку. И в самом деле, дома у нее — как в лесу: стены валятся друг на друга; сделаешь шаг в одну сторону — печь, в другую — кровать, в третью — стол, и все тут. И куда ни обернешься, всюду пахнет сырой, мокрой листвой. И у всех батраков такое же полное сырости и гнили жилье.

Она повернула с проселка на шоссе. Вдали, на востоке, над городом стояли мелкие кудрявые облачка. Они загорались и постепенно становились золотыми, словно кто-то поджигал их снизу. Солнце, еще скрытое за горизонтом, уже пронизало их своими первыми лучами.

Она ускорила шаги. Сборчатая юбка била ее по ногам. Она шла босиком, неся полуботинки со стоптанными каблуками в корзине. Обуется возле города, — все равно жмут. А ножки, ножки-то! Как у барыни… Только бы та не заметила, что Балентке пришлось вырезать в своих полуботинках по бокам дырки для мозолей. А идти еще далеко. Ругать будет. И то уж прошлый раз барыня говорила, что так ей невыгодно. «Вы, мол, ничего другого делать не желаете. Стул упадет, вы не поднимете. А ведь не развалитесь, если днем хоть пару ботинок вычистите. А то две штуки белья на скорую руку простирнете, — и живенько с деньгами домой. Право… от вас никакой пользы».

О господи! Никакой пользы! Да где же взять время на ботинки, когда наваливают целую гору белья? Спозаранку она гнет над ним спину, а кругом запах мыла, пар, Грязь — не продохнуть. И все за пятнадцать крон… А потом тебе же говорят: никакой пользы! Кабы не было пользы, взяли бы прачку в городе. Да, видно, дороже обойдется.

На бегу Балентка успела подсчитать и оценить свой заработок. Раз в месяц бегала она так, ни свет ни заря, в дом начальника налогового управления господина Квассая, чтобы заработать несколько крон. Было время, когда она ходила пять-шесть раз в месяц стирать в разных домах. Хорошо тогда было. Тогда и Марек еще работал на заводе. Потом барыни стали отговариваться, прятаться. Кто его знает, в чем тут дело? То ли они стали каждую рубашку дольше носить, то ли в городе больше прачек завелось и они дешевле берут, — не разберешь. А очень возможно. Вон Марек все толкует, что теперь много народу без работы сидит! А ведь коли муж не зарабатывает, так жена должна работы искать, — вот как. Конкуренция.

В страхе, еле дыша, прибежала Балентка в особняк Квассая, уже надев тесные полуботинки. Не успела она подойти к крыльцу, возле которого стояла госпожа Квассайова с какой-то женщиной, как на нее уже посыпалось:

— Хороша прачка, нечего сказать. Уж лучше пришли бы в десятом, чтоб не утомляться…

— Виновата, барыня… Но…

— Никаких «но»! — закричала госпожа Квассайова. — Я вам уже прошлый раз говорила, что эта ваша работа спустя рукава мне не нравится. Ну, а сегодня вы просто отличились. И я вам заявляю: сегодня у меня стираете в последний раз!

Балентка остановилась, как громом пораженная. У нее даже в глазах потемнело. А полуботинки жали так, что невозможно было поставить ноги прямо, и колени подгибались после быстрой ходьбы. Она чуть не заплакала и не нашлась что́ ответить не потому, что почувствовала себя униженной отказом от работы, а оттого, что он явился для нее слишком большой неожиданностью.

Объясняться? Оправдываться? Она понимала, что это не имеет смысла. Ведь она говорит с барыней, которая добралась до верхних ступеней общественной лестницы благодаря мужу, как дикий плющ, без всяких усилий, в своей увядающей красоте пустоцвета даже не имея представления о труде, которым у батрачки заполнен весь день! Все равно она ничего не поймет — не захочет. Балентка, словно в каком-то тяжелом, кошмарном, сне, медленно тронулась с места, перешла через дворик и спустилась по каменным ступеням в подвал, в прачечную. Она не шла, а тащилась, испытывая желание вытянуть руки вперед, как слепая. До ее слуха долетели слова барыни, обращенные к другой женщине:

— Хорошо, в следующий раз я вас возьму. С этой Баленткой не хочу больше иметь дело. Да… как ваша фамилия?

— Клатова, сударыня, Клатова.

— Хм, Клатова, — повторила барыня. — А где вы живете? Куда послать за вами служанку?

— В Кривом переулке, ваша милость. В Кривом переулке.

Барыня наморщила лоб, стараясь вспомнить, где это:

— Кривой переулок? Это…

— …в колонии, ваша милость. Рядом с заводом.

— Хорошо. Я дам вам знать.

Клатова, худая, бледная, в потертом старомодном жакете, почтительно откланялась и вышла на улицу. А Балентка в это время переживала новую неожиданность. В прачечной, наполненной густым теплым паром, оказалась новая служанка. Балентка остановилась на пороге и долго стояла, не произнося ни слова. Здоровая, румяная девушка улыбнулась ей губами, будто вымазанными малиновым соком, потом подошла и сказала:

— Вы, наверно, прачка? Идите, помогите мне. Идите, идите сюда — вместе веселей.

Балентку словно кто приласкал, словно кто положил ее на мягкую перину и запел над ней милую песенку, — так хорошо ей стало от приветливых слов. Она совсем пришла в себя и спросила:

— Опять новая девушка! Давно вы тут?

— Неделю.

— Хм-хм…

Балентка покачала головой, клубы пара окутали ее с головы до ног.

— А что?

— Да каждую неделю прислугу меняет… Ни одна не выдерживает.

Двор пересекла хозяйка. Она остановилась перед запотевшим, тусклым окном прачечной, находившейся совсем под землей, и закричала вниз прачкам:

— Берегите каждую штуку! Господи, надо иметь десять ног, чтобы всюду поспеть, за всем углядеть… Прошлый раз пропали три платочка и одни панталоны. Вы должны знать, где они, Балентка: ведь вы стирали!

— Что вы мне дали стирать, сударыня, то я и выстирала, — донесся из-под земли, сквозь шум и пар, голос Балентки. — Ничего не украла!..

— Прямо как Мара! — взбеленилась хозяйка и, не зная, куда девать себя от безделья, побежала на кухню. Перед прачками в облаках пара мелькнул только ее кроваво-красный, расшитый золотыми цветами халат.

— И прошлый раз вот так же было, — сказала Балентка, не поднимая головы от корыта. — А потом Мара нашла это грязное тряпье в углу на террасе, за шкафом. Лучше ее не слушать; надо быть глухой, как старая собака, чтобы не обозлиться.

Они вынули белье из корыта, сложили его на стол и вылили из корыта грязную воду.

— Кипятить будем? — спросила Анча, сняв крышку с котла, откуда поднялось новое облако пара.

— Какое кипятить! — ужаснулась Балентка. — Надо прежде два раза перестирать, а потом уж кипятить. Досталось бы тебе!

Анча, в удивлении положила руки на бедра, протянула:

— Два ра-а-а-а-за?

— Я тоже нигде так не делала. А здесь требуют.

— Да ведь от этого белье только рвется!