— А тут, где вы сидите, несколько дней тому назад сидел генерал-лейтенант Телегин… Может, слыхали такую фамилию? Во время войны был членом военного совета у маршала Жукова. Правая его рука… Дали двадцать пять лет… Куда-то отсюда отправили. Мы с ним тут подружили. Милый человек. Герой…

Я был потрясен, услышав это. Славный человек, я его отлично знал по фронту. Вручал мне ордена и медали. На моих наградных листах стоит его фамилия.

Профессор показал пальцем на уже немолодого стройного мужчину средних лет в шляпе и тонком модном пальтишке, который сидел на полу, доедая свою пайку хлеба.

— Видите этого зека? Очень интересный человек. Ленинградец. Известный тенор оперного театра. Пеньковский… Тоже очутился в нашей компании. Как это вам нравится?

— Да, очень это мне нравится…

— Вот так, голубчик… И это называется — жизнь. Воистину — «Человек — это звучит гордо!..»

И он рассказал мне о многих известных людях-военачальниках, о министре, академике, инженерах, с которыми он за это время успел познакомиться в этом страшном бараке…

Я слушал этого доброго, разговорчивого толстяка, и мне казалось, что вижу страшнейший сон. И в сотый раз спрашивал себя:

«Сколько это может продолжаться? Когда кончится этот кошмар?»

Длинный, худющий белобрысый надзиратель вошел в барак, окинул внимательным взглядом узников, лежавших и сидевших где попало, и после долгой паузы спросил:

— Может, кто желает из вас подышать свежим воздухом, немного размяться, чтобы ноги не приросли к полу, а зад к нарам? Кто желает — на выход! Есть благородное дело…

— Опять дело, начальничек? Мы уже сыты вашими делами…

— Постой, постой, да я вполне серьезно, — добавил он. — Ну, подышите воздухом. На дворе хорошо, не то что здесь…

— Чего это вдруг такая милость, начальник? — крикнул кто-то с верхних нар. — Пожалели нас?

— Немножко лопатой поворочать. А то вижу — поотвыкали. Поупражняетесь лопаточкой, киркой, — мягче продолжал он. — Получите лишнюю миску супчика, пайку хлебца… Не помешает ведь. Правда?

Люди притихли, задумались, вопросительно уставились на надзирателя.

В самом деле, почему бы не попробовать, не подышать свежим воздухом, не размяться? Тут ведь, в этом проклятом бараке, задохнуться можно. Надо попробовать. Должно быть, снег побросать?

И нас человек двадцать направилось к выходу.

— Веди, Сусанин! Поработаем…

— Вот и молодцы… Сознательные…

В мрачном, сыром коридоре уже выстроилась целая колонна «сознательных» узников. Ждали команды.

Опять пересчитали и повели во двор. Там ждала нас горка лопат. Мы вооружились и направились по снежным сугробам в дальний угол тюремного двора, где торчали горы кирпича и возвышались толстые стены с окнами-решетками. Проворный прораб распоряжался, направляя одну группу узников в одну сторону, вторую — в другую. Он показал, куда мы должны таскать кирпич, где рыть котлован, куда перебрасывать землю…

Вдруг отозвался бывший контр-адмирал, швырнув в кучу снега лопату:

— Гей, мужики, остановитесь! Гляньте, куда нас пригнали! Это же строят новую тюрьму! Для кого — для наших потомков? Так они нас проклянут. Бросай лопаты! Не будем строить новые тюрьмы!

Мы опешили, остановились, глядя на взволнованного моряка.

— В самом деле, глядите, какие толстые стены, решетки…

— Руками узников решили тюрьму строить…

— Братья славяне, бросай лопаты! К чертовой матери с такой работой!

— Начальнички, ведите обратно в сарай! Бросай лопаты!

Невообразимый шум поднялся тут и там, и арестанты побросали в снег лопаты, кирки, носилки…

— Веди, начальник, в камеру! Сами стройте! Это ваш хлеб!

На шум примчалось несколько тюремщиков. Они еще не совсем поняли, что случилось, почему арестанты кричат, но, увидав гору лопат, беспорядочно валявшихся тут и там, растерялись.

— Та что это, бунт? — возмутился дежурный офицер. — Вы знаете, что вы за это можете получить?

— Начальник, веди обратно в камеру! — возвысил голос контр-адмирал. — Тюрьмы строить не будем… Осточертели нам ваши тюрьмы!

— Да мы вас всех в порошок сотрем! — орал дежурный простуженным голосом. — Хотите, чтобы мы вам срок накинули?

Он выхватил из планшетки блокнот, карандаш, стал что-то марать, но заметил, что это не производит на нас никакого впечатления.

— Нам не страшно, начальничек! — закричал кто-то из толпы. — Двадцать пять, пять и десять нам уже присобачили, сколько еще добавишь?

— Так мы имели в виду вашу же пользу, — немного присмирел дежурный офицер, — поработайте, и лишнюю пайку хлеба дадим…

— Да подавитесь таким хлебом! Не будем тюрьмы строить!.. Веди назад, в камеру, и кончай дурить нас, начальник…

Офицер кричал, угрожал, требовал приступить к работе, но никто из арестантов не тронулся с места. Никакие крики и угрозы ему не помогли.

Нас продержали часа два на жгучем морозе, но не смогли заставить строить тюрьму, отвели в барак. В наказание три дня не выводили на прогулку, уменьшили пайку хлеба. Похлебка стала жиже. Долго приходилось вращать ложкой, чтобы найти в мисочке кусок мерзлой картошки или листик капусты, перестали выдавать и положенные десять грамм сахара. Пришлось попробовать кипяток с солью…

Но самое страшное было то, что старая тюремная библиотекарша перестала приносить книги из скудной тюремной библиотеки. Нечего стало читать. Пропала последняя и единственная радость в жизни.

Лишь на пятый день была объявлена «амнистия». И сняли запрет. Должно быть, местное начальство решило не раздувать эпизод с «бунтом», скрыть это от высших тюремных властей. Как бы чего не вышло. В тот же день раскрылась «кормушка» и в небольшом квадратном проеме показалась сморщенная физиономия тюремной библиотекарши. Она, оказывается, привезла на небольшой тачке кучку зачитанных до дыр, потрепанных книг, и мы двинули туда.

У дверей вытянулась длинная очередь. Женщина безмолвно протягивала каждому жаждущему читать какую-нибудь книжонку. Очень торопилась — у нее мало времени, ведь в соседних камерах, бараках ее тоже ждали.

Вот подошла и моя очередь. Старушка окинула меня безразличным взглядом, словно оценивая, что мне предложить, и вместо одной протянула две книги. Одна — о здоровой детской пище, что вызвала у меня мрачную усмешку, а вторая заставила меня поволноваться. Я просто опешил, увидев знакомую обложку. Повеяло чем-то домашним, родным и близким. Сердце у меня дрогнуло. Это был сборник моих рассказов, изданный незадолго до моего ареста, и я тогда не успел вдоволь наглядеться и нарадоваться на книгу.

О, если б старушка-библиотекарша знала, как она меня обрадовала!

С душевным трепетом я взял, открыл эту драгоценную для меня книгу, отошел в свой угол, чувствуя, как наворачиваются на глазах слезы, стал жадно читать, глотая страницу за страницей.

Боже, какими судьбами очутилась в этой грязной екатерининской тюряге моя книга, изданная за тридевять земель отсюда?! Очевидно, блюстители порядка не успели ее изъять, сжечь, уничтожить? А возможно, в этот далекий, холодный край еще не дошел приказ — книги «врагов народа» испепелить, сжечь, дабы они навеки исчезли вместе с их авторами. Видно, сюда еще не дошли списки авторов и книг, которые подлежат немедленной изоляции?

Профессор Казанского университета, увидев, как я увлечен чтением, присел рядышком, заглянул в книгу, затем взял ее и приблизил к близоруким глазам, полистал и задержал взор на первой странице, где был портрет автора.

Лицо профессора вытянулось от удивления, перевел взгляд на меня, снова на мой портрет, причмокнул полными губами и тихо произнес:

— Интересно, голубчик. Мне кажется, что автор немного похож на вас… Слово чести — похож на вас, правда, шевелюра… Фантастика, как в приключенческом романе… Значит, вы писатель и в этой мерзкой камере встретились со своим творением?.. Скажите правду, голубчик…

Сердце мое сжалось от боли и горечи. И вместе с тем на мгновенье у меня вспыхнуло чувство гордости: «Все же я оставил какой-то след на земле. И люди, прочитав книгу, не будут думать, что автора постигла страшная судьба…»