И снова потянулась наша скорбная дорога. Мы все приближались к огонькам, а они от нас отдалялись.

Незаметно вьюга стала утихать. Низко над головой стояли свинцовые облака. Мы шли и оглядывались. Что там с нашим товарищем, который остался посреди тундры с конвоиром-автоматчиком? Как его состояние здоровья? В силах ли он будет подняться и догнать нас? Что с ним будет, если он долго будет лежать на снегу без медицинской помощи?

Тревога не давала покоя. Столько человек намучился, а вот когда уже были почти у цели, его постигло такое несчастье!

— Начальник! — отозвался я, взглянув на старшого конвоя. — Там, в снегах, остался наш товарищ… Хороший человек, надо бы помочь ему.

Тот посмотрел на меня злобным оком:

— Хороший, говоришь, человек? Такой же, как ты… Ничего, не сдохнет. А сдохнет, похороним с музыкой…

— Может ведь замерзнуть… Разрешили бы, понесли бы его на руках… Жалко человека… Профессор из Казани…

— Разговорчики! Молчать! Видали мы таких профессоров! Их тыщи, чего же церемониться с ними… Других сюда пришлют. Шахты не остановим.

В колонне зеки зашумели, стали просить начальника пожалеть человека. В самом деле, пусть разрешит нести профессора до зоны. Он стал нам угрожать, мол, не нашего ума дело. Если не замолчим, нас накажут. Он тут начальник и сам знает, что делает…

И приказал двигаться быстрее, не отставать.

— Нашли кого просить. Не видишь, зверь! Кого просишь? — кто-то из зеков кинул.

Все замолкли. Напрягая последние силы, потащились дальше. Что поделаешь — бесправные все.

Колонна спустилась в бесконечную снежную долину. Над снегами торчали мелкие кустарники. Впереди показалась извилистая речка, закованная во льдах. За ней, на крутом косогоре, раскинулись приземистые бараки, занесенные снегом. Бесконечные ряды колючей проволоки, а над ними — сторожевые вышки с автоматчиками. Целый городок. Он потянулся далеко-далеко до самого горизонта.

Кажется, достигли своей цели. Добрались до нашего лагеря. Вот в тех бараках, окутанных снегами, отныне придется коротать дни и ночи. Отсюда не выбраться. Неужели придется страдать десять, пятнадцать, двадцать пять лет — всю оставшуюся жизнь? Так далеко от родного края, от дома, от родных и близких!

Было еще рано. Видно, узники еще спят после каторжного труда. Не спят на вышках солдаты-охранники, закутанные в огромные тулупы.

Колонна поползла на гору, к караульному помещению, к широким воротам. Тут и там мерцали огни фонарей. Мы устремились к воротам. Надеялись, вот-вот они раскроются и проглотят нас, мы окажемся под крышей, отогреемся, придем немного в себя. Но ворота были мертвы.

После многочасового похода по тундре этот арестантский город, сотканный из колючей проволоки и сторожевых вышек, щедро освещенный электрическим светом, показался нам подлинным раем. Наконец-то добрели. Теперь добраться бы до какого-нибудь барака, укрыться от мороза, ветра, прижаться к печурке, достать сухарь или мисочку бурды…

Однако никто не спешил выйти к нам, пропустить в этот «рай». Все было глухо, как в могиле.

Мы сбились в кучу, как табун лошадей перед бурей. Ветер пронизывал насквозь. Приплясывая на месте, чтобы как-нибудь согреться, изголодавшиеся, околевшие на жутком морозе, мы ждали, проклиная начальство и все на свете, но никому до нас не было дела.

Время шло. Уже больше часа торчим мы на морозе, занесенные снегом, а ворота все не открываются.

Но как-никак мы уже были у цели, а как там с нашим профессором, который остался в тундре? Мысль о несчастном и его судьбе нам не давала покоя. Должно быть, конвоиру надоело там мерзнуть с больным зеком и он пристрелил его, зарыл в снежный сугроб и покинул его… Боль от этой мысли усилилась. Такого человека потерять в пути!

Наконец из караульного помещения вышел огромный, краснолицый детина в длинном черном тулупе и больших валенках, в меховой шапке-ушанке, с длинными рыжеватыми усами, окинул нас равнодушным, скучающим взглядом, снял неторопливо большие рукавицы, достал из кармана кисет с табаком, скрутил «козью ножку», закурил, глубоко затянулся терпким дымом и проговорил густым басом:

— Пополнение, значится, пришло… Так… А куда же мы вас денем? Забито все, как в бочке селедка. И откуда вы взялись на нашу голову? — Помолчав, он снова затянулся дымом, продолжал: — Придется вам строить для себя новые бараки, потом вас разместим… — Он пристально стал присматриваться к новым зекам и после долгой паузы, изрек: — Глянь, тут целый интернационал… Со всех краев, значится? И много, мужики, вам всыпали?

Все молчали и кто-то из задних отозвался:

— Вы бы, начальник, скорее пропустили. Не видите, перемерзли, как собаки…

— Ничаго, привыкайте, — рассмеялся он, — тут у нас воздух свежий. Как на курорте… Вот ты, рыжий, кто? Из Латвии, что ли?

Тот неохотно мотнул головой:

— Из Латвии.

— Сколько дали? По какой статье?

— Там, в бумаге, все написано, — махнул тот рукой, — вы бы нас в зону пустили. Мы погибаем…

— Ишь ты, какой шустрый. Ничего, не погибнешь. Живучи вы, антисоветчики!.. — Он ткнул пальцем на молодого усатого армянина: — А тебе, кучерявый, сколько дали?

Тот отвернулся, делая вид, что не слышит.

— Ты что, сукин сын, порядка не знаешь? — возмутился начальник. — Когда я спрашиваю, надо сразу отвечать. Понял?

— Понял… Десятку дали…

— Ну, это еще по-божески. Скажи спасибо… — Тебе сколько отмерили? — спросил он бородатого украинца, съежившегося от стужи.

— Двадцать пять, пять и десять…

— Ого! Солидно… А за что столько сыпанули тебе?

— Да ни за что! Разве сам не знаешь?

— Ты мне брось «ни за что»! — важно оборвал он его. — Врешь, как лохматый пес! Ни за что — десятку дали бы, — кивнул он на хлопца, которому десятку дали.

Кто-то из зеков рассмеялся, и начальник замялся, поняв, видно, что проболтался.

За воротами началось какое-то движение, послышались громкие голоса, ругань. Вот появилось несколько надзирателей в полушубках с блокнотами в руках.

Мордастый наш «собеседник» оживился. Выбросив окурок, он отдал команду построиться.

И началась нудная, долгая перекличка. Лагерные грамотеи то и дело сбивались со счета — и все начиналось с самого начала.

Казалось, эта новая канитель затянется до вечера, но Бог миловал и перед нами раскрылись тяжелые лагерные ворота.

И в это время кто-то из наших воскликнул:

— Мужики, гляньте, кажется, профессор!

Мы обернулись. По пустынной дороге, пробитой нами, с трудом волоча ноги, шел солдат и тащил на плечах казанского профессора, который с трудом дышал.

Мы обомлели, расступились, давая дорогу молодому, измученному солдату с его тяжелой ношей. У всех, казалось, отлегло от сердца, мы были восхищены этим молодым парнем в солдатском полушубке, готовы были снять перед ним шапки.

— Да, мужики, — отозвался кто-то вслух, — значит, есть еще на земле добрые люди… Притащили старика… Не погубили его…

Мы с необычайной благодарностью глядели на молодого, светлоглазого юношу, пропотевшего насквозь и не знали, как ему выразить свое восхищение.

Наша колонна втянулась в раскрытые ворота, и они закрылись за нами — Бог весть на сколько лет…

Здесь, в этом знаменитом «раю», узники не едят даром свою пайку хлеба.

Оказывается, это был еще не главный лагерь, а пересыльный. Здесь мы пробудем какое-то время, пока нас «рассортируют» и придут «покупатели» отбирать зеков на работу.

На сотни километров по тундре раскинулись угольные шахты. Нам еще предстоит путь на рудники.

Казалось, что после стольких мучений, такого трудного перехода мы окажемся под крышей, сможем отогреться, прийти в себя.

Но не тут-то было!

Сначала долго пришлось стоять возле каптерки — полу-развалившегося барака, чтобы получить старый бушлат, фуфайку, башмаки.