Потапыч хорошо помнит, как сюда пригнали со всех концов страны толпы «агентов мирового империализма», «шпионов», «диверсантов» — одним словом, врагов народа. Потапыч тут начинал свою службу в охране. Нашелся один чудак из зеков, не то француз, не то итальянец — разве поймешь их, когда все говорят на непонятных языках. А этот чудак сразу не понравился Потапычу и он сразу же, с ходу втиснул его в карцер — пусть погуляет…
Тому французу или итальянцу тоже не пришелся по душе суровый, злой надзиратель. Он покосился на блюстителя порядка и что-то пролепетал непонятное, чего Потапыч не смог раскусить, но уловил одно слово: «Квазимодо». Сперва оно Потапычу не понравилось, и он влепил оплеуху зеку. Но когда тот объяснил, что это имя одного героя из книги, надзиратель успокоился. Даже просиял, как утренняя зоря. Ему нравилось слово «герой». Ему давно хотелось стать героем и получить медаль. Возможно, он им и стал бы, если б согласился пойти на фронт, когда началась война. Несколько охранников тогда ушли добровольно на войну, и Квазимодо мог бы последовать их примеру, но его почему-то на фронт не тянуло. Он чувствовал себя неплохо и здесь, в лагере. Тут он имел вес. Зеки дрожали, увидав его близко, а там, на войне, стреляют, могут ранить, убить, а тут, что ни скажи, живым останешься…
Вскоре он убедился, что поступил мудро. Когда в лагерь прибыли первые проштрафившиеся фронтовики, которые высказались в своих частях о том, как плохо наши военачальники ведут войну — мол, отступаем, кругом неразбериха. Людей обвинили в пораженческой пропаганде и отправили на Крайний Север отбывать наказание. «Пораженцы» и рассказали, что творится на фронте, как там хозяйничают немецкие танки и самолеты, как целые дивизии попадают в окружение.
Как ни странно, Квазимодо поверил этому и решил, что ни за какие блага не покинет тут службу и не пойдет на фронт…
И старался служить так, чтобы комар носа не подточил, чтобы начальники (которые тоже, как и он, Квазимодо не спешили на фронт) убедились, что без него, Потапыча, обойтись нельзя.
Так Потапыч отсиделся в тундре всю войну и уцелел.
Правда, военных наград он здесь не приобрел, но зато чувствовал себя в безопасности и при деле. Он зарекомендовал себя чуть ли не самым строгим блюстителем порядка. Все зеки боялись его. Когда он ходил по деревянному тротуару, ему уступали дорогу, должны были снимать шапки и низко кланяться. Если кто зазевался, Квазимодо отправлял в БУР, накатывал «телегу» начальству, а то и самолично бил палкой, с которой редко расставался, шагая важно по зоне.
Заметив в бараках что-то неладное, он тут же бежал к оперуполномоченному Чурилкину, а этот маленький, плюгавый капитан быстро «наводил порядок»: от него никому не было пощады — с ходу отправлял в карцер.
Побаивались Квазимодо не только узники, но и сослуживцы. Все поголовно, кроме начлага. Не жаловал он никого. Услышит что-то не то, тут же состряпает анонимку, немедленно доложит самому Чурилкину, а этот мотал на ус…
Не мудрено, что Квазимодо чувствовал себя в лагере, как Бог в Одессе! Здесь он кум королю.
Потапыч был доволен своей судьбой и службой, только в одном деле ему страшно не везло. Более двадцати лет прослужил, а выше сержанта не продвинулся. В одном звании и чине. Хоть караул кричи, а до старшины никак не мог дослужиться! Сидела в отделе кадров, говорил Потапыч, какая-то сатана и ставила ему палки в колеса. И Квазимодо становился еще строже к зекам, сгоняя свое зло на них!
Вот Квазимодо шагает вразвалку с неизменной палкой в руках, хлопает ею по голенищу. Только что он проведал арестантскую кухню. Подхалим-повар щедро угостил его из своих «личных запасов». Квазимодо нажрался до отвала, как удав, да еще выпил пару кружек крепкого кваса. Красное лицо его лоснится, рыжеватые усы залихватски подкручены, заплывшие жиром маленькие хитрые глазки бегают вокруг — как бы чего не пропустить; широкий, приплюснутый нос все вынюхивает — служба тут особая, чекистская, нужна особая сноровка все видеть, все замечать. Навстречу ему — зек. Идет не по шоссейке, а по деревянному тротуару. Квазимодо его тут же останавливает, ставит по команде «смирно» и начинает с издевкой:
— Скажи-ка, паныч, иначе ты ходить не привык у своего батьки? Не знаешь, что тротуар проложен специально для начальства?
— Прошу прощения, гражданин начальник. Виноват. Больше не буду!
— Ишь ты, какой вежливый! — после долгой паузы продолжает Квазимодо. — Я человек, знаешь, добрый. На первый раз не строго накажу, а дальше — смотри мне, чертов сын! Так укушу, что меня надолго запомнишь. — Квазимодо неторопливо закуривает, не сводя взгляд со своей жертвы, и говорит: — Вот видишь, в том углу торчит в снегу лопата? Возьми ее — и до отбоя будешь чистить снег. И скажи спасибо, что у меня хорошее настроение сегодня. Другой раз увижу тебя на этом тротуаре, загоню в БУР, и будешь там торчать, пока ты у меня станешь тонким, звонким и прозрачным… Вот, сполняй! Иди…
— Да я же, начальник, только что из шахты. С ног падаю. Температура высокая у меня, в санчасти был… Еще не спал с ночной смены…
— Ты у меня, гад, поспишь! А за пререкание с начальством три дня подряд после смены будешь снег чистить. Понял? Сполняй!
И человек уходил за лопатой — «сполнять»…
Как-то я тоже забыл, что зекам запрещено ходить по деревянному тротуару, и, как на грех, напоролся на Квазимодо. Он остановил меня, смерил с головы до ног и обрушил град такой матерщины, которую я не слыхал даже от лагерных «шестерок» и одесских биндюжников. «Ну и влип в историю, — подумал я, — сейчас задаст он мне». Но, зная характер этого чудовища, как он переживает, что его не повышают в звании, я сказал:
— Гражданин лейтенант! Извините, забыл. Больше не буду…
На его свирепом лице появилось что-то похожее на улыбку. Назвав «лейтенантом», я почувствовал, что согрел его черствую душу. Он махнул рукой:
— Уж ладно, черт с тобой, коль ты признаешь свою вину, на первый раз прощу, не посажу в БУР. Иди и больше не попадайся мне на глаза, а то — душу вытряхну. По тротуару должны ходить только честные люди, а не всякая антисоветчина. Понял, нет?
— Понял, гражданин лейтенант, понял…
— То-то же!
Я уже собрался было направиться к себе, в барак, но Квазимодо заметил у меня под мышкой книгу.
— Покажь, что ты тащишь? Антисоветчина какая-нибудь?
— Да нет, начальник, в библиотеке взял почитать. Лев Толстой. «Воскресение». Хочется перечитать, вспомнить молодость…
— Какой это Лев, тот, кто с бородой? — Он вырвал у меня книгу и стал перелистывать, внимательно рассматривать иллюстрации и, возвращая, добавил: — Читаешь, значится? Тебе мало того, что загнали сюда, так опять взялся за книжки? Опять за свое? Не хочешь, вижу, спокойно жить. Хочешь новый срок получить?
— Если, гражданин лейтенант, не читать, то можно с ума сойти. Это ведь не антисоветчина, а Лев Толстой…
— Ну и что, если Толстов? А у него, думаешь, мало вредных мыслей? Ему тоже можно прилепить статью — будь здоров! Десятку ему можно припаять, как пить дать! Таких у нас тут много…
— А вы, начальник, когда-нибудь читали Толстого?
Квазимодо пугливо посмотрел по сторонам, не подслушивает ли его кто, и, прищурив глаза, отрицательно покачал головой.
— Нет, не читаю ни Толстого, ни тонкого. Книжек вообще не читаю… В инструкцию еще загляну, а книги — к бесовой матери…
— А это почему же не читаете?
— Почему, почему, — сердито ответил он, все еще оглядываясь. — Хочу жить спокойно… Из-за этих книг срок могут намотать…
Я не понял, почему Квазимодо вдруг проникся ко мне доверием и разоткровенничался. Он достал из кармана кисет с самосадом, быстро и ловко скрутил «козью ножку», задымил и продолжал:
— Давно тут служу и усвоил, что все беды берутся от этих книжек. Люди их читают и забивают себе всякую контру в головы. Сам небось видишь, что к нам гонят всякую интеллигенцию, а работяг — мало. Им не до книжек. Работать надо! Кто больше всего с тобой рядом на нарах сидит? Грамотные… Ученые, профессора. Жить таперича надо осторожно. Имеешь кусок хлеба с маслом, имеешь крышу над головой, вот и сиди и не гавкай, не чирикай, не каркай… Осторожно надо жить. Понял?.. Осторожно, и мы тебя не тронем, а ты нас не тронь. Вот будет порядок в танковых войсках… А тебе читать книжки надо!