— Ничего мы от вас не хотим… Не надо нервничать. Я с вами говорю вежливо, по-человечески, так? Вам предоставили слишком короткое свидание с женой. Вы обозлены. Так? А я вправе разрешить вам еще одно свидание… Но это будет зависеть всецело от вас лично…

— Буду признателен, если разрешите еще одно свидание…

— Вот видите, это уже другой разговор… Не надо нервничать, спокойненько… Вы писатель… Знаем, что зеки к вам относятся с большим уважением…

— Какой же я писатель, для вас я обыкновенный преступник, арестант, «враг народа»…

— Опять вы нервничаете… Мы хотим вам помочь. От вас мы ничего не требуем… Но соседи по бараку с вами разговаривают доверительно, делятся с вами своими мыслями, часто антисоветскими. Просто время от времени будете меня информировать о настроениях зеков. И все… Никто об этом не будет знать, только мы с вами.

— Что? — вспыхнул я. — Такой ценой хотите предоставить мне свидание с женой? А не кажется ли вам, гражданин начальник, что слишком маленькой ценой решили меня купить?

— Ша, тихо, чего горячитесь, — неловко улыбаясь, оборвал он меня. — При чем тут покупка? Я имею в виду, что иногда сообщите мне, о чем с вами беседуют ваши товарищи. И больше ничего… Я ведь у вас не требую дать расписку… Рассказать… Ведь вы советский человек…

— Какой же я советский человек? Я такой же, как все, что валяются рядом со мной в ваших бараках… Да, мои товарищи мне все рассказывают, доверяют, и я горжусь этим. Но то, что они изливают передо мной свою душу, рассказывают, уйдет со мной в могилу… Они мои братья по несчастью… Никогда их не предам!

Я задыхался от гнева, возмущения, готов был броситься и задушить этого самодовольного иезуита в полковничьей папахе. Как этот подлец посмел мне предложить такое?

Забыв, кто стоит передо мной, я поднялся с места, нашел шапку.

— Это все, что вы хотели мне сказать? Я свободен?

— Нет, не все!.. Очень мне хочется посадить вас на десяток суток в карцер, чтобы вы немного остыли. Вижу, антисоветчина прет из вас… И мало вам дали… Отказываетесь помогать нам… — И, подумав с минутку, глядя в потолок, продолжал: — Взбесился… А я хотел по-хорошему. Что ж, передать вашей жене, что вы отказались от еще одного свидания с ней?

— Передайте!.. — задыхаясь от гнева, ответил я. — От такого свидания отказываюсь!..

— Ну, ладно, идите. Я думал, что вы — советский человек. Вы меня запомните! — закричал он. — Уж я постараюсь… Если будут пересматривать ваше дело, я такую характеристику на вас напишу, что волю увидите как свои уши без зеркала! Идите!

— Пишите что вам угодно, — сказал я и выбежал из этого проклятого кабинета.

Я шел быстро, словно за мной кто-то гнался. Отлично понимал, что дорого мне обойдется этот разговор надо ждать новых неприятностей. Но все же чувствовал какое-то удовлетворение: высказал ему все, что накопилось у меня на душе.

В бараке все уже спали крепким сном, измученные, уставшие после ночной смены. Я был рад этому, ибо никто меня не расспрашивал, как прошло свидание с женой. Поднялся на верхние нары, пытался уснуть, но сон меня никак не брал. Я все еще не мог успокоиться, прийти в себя.

За бараком бушевала пурга, валила людей с ног, казалось, наше мрачное жилище разлетится во все стороны.

Я слез на пол, накинул на себя бушлат, закутался и вышел на двор. Не хотелось встретиться со своими соседями. Для каждого из них я был теперь самым счастливым человеком — повидался с женой в этом чудовищном лагере после нескольких лет разлуки — и не желал их разочаровывать.

А метель все усиливалась, кружила, выла. Холодный, порывистый ветер сбивал с ног.

Справа от меня, утопая в снегу, стояла изба, где состоялось свидание с женой и милая беседа с начальником…

Я не представлял себе, как моя преданная подруга жизни выберется из этой снежной пучины в своем ветхом пальтишке, платочке и старых ботинках, которые вот-вот разлезутся, как она дойдет до станции? Снова оглянулся на заснеженную избу — и вдруг за проволочным заграждением увидел жену. Она стояла, скорчившись на морозе, согнулась, чтобы ветер не сбил ее с ног, держалась за столб и смотрела на нашу колонну в надежде увидеть меня.

Увидела и замахала рукой, закричала, но ветер уносил ее голос в заснеженную тундру.

Проваливаясь в сугробы, она попыталась приблизиться к проволочному заграждению, но раздался грозный окрик охранника, стоявшего на вышке:

— Эй, баба, куда прешь? Обалдела?..

Она сорвала с головы платок и замахала им, что-то кричала, но трудно было что-либо разобрать. Пробовал остановиться, но за мной шла длинная колонна, понесла меня вперед.

Снег забивал глаза, и я уже ничего перед собой не видел, потерял жену из виду.

Я чувствовал, как меня душат слезы. И все же был счастлив, что после такой долгой, страшной разлуки встретились, что у меня есть на свете такой преданный друг.

Я шел и думал: «Боже мой, что она скажет сыну, старушке матери, родным и близким, когда вырвется из этого снежного плена, если здоровой возвратится в наш осиротевший дом?!»

Наш лагерь стал понемногу редеть.

Некоторых арестантов просто выгоняли за зону, а других отправляли на этап — на «переследствие»…

Это — новая изнурительная поездка через всю страну, пересыльные тюрьмы, издевательства, встречи лицом к лицу со своими бывшими следователями, неопределенность, волнения…

Все же ближе к развязке.

Начальник нашего лагеря — маленький, желчный и мстительный, как мы его называли — «маленький человек с большой папахой» — сдержал слово, запер меня в карцере, и кто его знает, сколько бы я там промучился, если б не пришел вызов из центра. Наказан я был «за неуважительное отношение к высшим чинам».

Он, видать, состряпал на «непослушного зека» донос. По этой причине, наверно, меня не сразу освободили из заключения, а отправили по этапу в Киев, на так называемое «переследствие». Там, мол, «мудрые головы», решат, как со мной поступить.

К вахте меня сопровождала толпа моих соузников, соседей и друзей по несчастью. Люди пришли прощаться, пожелать счастливого пути и скорейшего освобождения. Всем хотелось верить, что сюда, в лагерь, больше не вернусь, что все у меня будет в полном порядке, пройдет все нормально и скоро окажусь дома.

Стояло раннее утро. Метель немного притихла.

У ворот стоял невообразимый шум, гам — колонна моих собратьев готовилась отправиться на смену.

За воротами послышался топот солдатских сапог — прибыл конвой. Старшой отдал обычную команду дежурному надзирателю, и к нам доносился голос — рапорт начальника конвоя:

— Товарищ дежурный, конвой по сопровождению на работу колонны врагов народа прибыл. Начконвоя Гаврилкин!

«Чтоб ты пропал, начконвоя Гаврилкин! — крутилось на языке. — Опять враги народа… Когда это уже кончится?!»

За колонной вывели наконец и нас, небольшую группу мучеников.

Дорога, которую мы могли бы преодолеть на самолете за каких-нибудь десять-двенадцать часов, продолжалась в «Столыпине» около двух недель. По дороге познакомились с двумя пересылками. Не иначе как начальство задумало, чтобы мы и перед освобождением испытали сладость тюремной жизни… На все расспросы, почему нас так долго держат на пересылках, начальники-остряки невозмутимо и хладнокровно отвечали: «Ничего, солдат спит, а служба идет. Ваш срок идет… К тому же у нас тут теплее, чем в тундре. И мошкара не тревожит…»

Тюремщики просто медлили, надеялись, что время работает на них. В столице происходит что-то непонятное, грызется высокое начальство, может случиться, что снова «закрутят гайки», а «контриков» вернут в лагеря. Скучно тюремщикам без них…

Время тянулось медленно. Однако недаром говорят в народе, что каждое начало имеет конец.

С горем пополам мы как-то добрались до Москвы.