Этими размышлениями о себе и времени наполнено и стихотворение «...Вновь я посетил...».
«...Вновь я посетил...» (1835). Если в стихотворении «Туча» прошлое, настоящее и будущее разведены и даже противопоставлены, то в стихотворении «...Вновь я посетил...» они объединены. Стихотворение вообще отличается своим жизнеутверждающим тоном, спокойным, уверенным ритмом, которые перекрывают возникающие грустные ноты воспоминаний и предчувствий.
В начале стихотворения Пушкин перечисляет памятные места своего Михайловского изгнания («Вот опальный домик...», «Вот холм лесистый...»). Всюду он видит следы неумолимого бега времени:
Уж десять лет ушло с тех пор — и много Переменилось в жизни для меня,
И сам, покорный общему закону,
Переменился я...
Пушкин чувствует мудрость «общего закона» — вечного обновления и торжества жизни. Поэту радостно думать о том, что он неотделим от природы. Элегически окрашенные воспоминания постепенно уступают место бодрым интонациям. Печаль, пронизывая воспоминания о прошлом, становится светлой и даже радостной. Вот поэт узнает три сосны («Знакомым шумом шорох их вершин Меня приветствовал»), около корней которых «Теперь младая роща разрослась...».
Ему становится тепло, и он доверчиво смотрит в будущее:
Здравствуй, племя Младое, незнакомое! <...>
Пушкин написал стихотворение белым стихом, выдержав ямбический размер и мелодию поэтической речи. Его раздумье сохранило естественность разговорной интонации, искренность. Поэт исключил литературную условность, что подчеркивалось отсутствием рифм во внутреннем монологе. В стихотворении снова выразились заветные мысли и чувства Пушкина о неистощимых силах жизни, о согласии человека с законами природы.
В лирике Пушкина 1830-х годов человек прочно включен в жизнь предшествующих и грядущих поколений, в историческое и природное бытие. Жизнеутверждающий смысл Пушкинской поэтической философии держится на том, что неизбежная смерть не означает полного уничтожения. Однажды приобщившись к общему потоку жизни, человек продолжает оставаться в нем. В финальных строках стихотворения «приветный шум» сосен и память внука спасают человека от забвения, радостно соединяя прошлое, настоящее и будущее. Значит, закон природы — не смерть и бесследное исчезновение, а неиссякаемая и постоянно обновляемая жизнь, хранящая память о прошлом и передающая ее новым поколениям.
В этом жизнеутверждающем отношении к миру Пушкина укрепляла и могучая власть двух природных стихий — любви и красоты, тоже не уничтожимых и никогда не исчезающих.
В 1830-е годы Пушкин вновь и вновь обращается к этим стихиям, не в силах противиться им и смиряя свои страсти. Теперь он даже удивляется тому, что они по-прежнему оказывают на него исключительно сильное влияние. К таким стихотворениям относятся «Красавица», «К***» («Нет, нет, не смею я, не должен, не могу...»), «Когда б не смутное влеченье...», «Я думал, сердце позабыло...», «Художнику», «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем...». При чтении этих стихотворений сразу становится ясной огромная разница между разработкой мотивов любви и красоты в лирике после Болдинской осени по сравнению с предшествующей. Так, красота всегда соединялась в лирике поэта с любовью. Теперь прочная связь этих стихий распалась.
В стихотворении «Красавица» предмет лирического переживания — красота женщины, приобретающая самодовлеющее значение. Здесь красота не сопряжена с чувством любви, как обычно в стихотворениях Пушкина, а разъединена с ней. Женщина настолько прекрасна, что, кажется, будто она неземное создание:
Все в ней гармония, все диво,
Все выше мира и страстей...
Красота столь совершенна, что ее сиянье затмевает все вокруг, поднимая «героя» — отстраненного носителя речи — ввысь, ломая устоявшиеся представления и нормы жизни, заставляя в новом свете воспринять земной мир с его страстями. Сияющий ореол, окружающий женщину, рисуется «герою» святым нимбом, а ее красота предстает в виде «чистой идеи» и мыслится высшей и вечной духовной ценностью, как бы отлетевшей от личности и независимой от нее. Пред олицетворенной «святыней красоты» меркнет и земная любовь, и «сокровенное мечтанье». Красавица словно снизошла с небес и явила собой на земле непостижимую и недоступную небесную гармонию, прямо и непосредственно смыкая смертного с бессмертным.
Эту способность всякий раз испытывать на себе и переживать «мощную власть красоты» Пушкин запечатлел в стихотворении «Я думал, сердце позабыло...». Сила и обаяние красоты — знаки душевной и духовной жизни. Бесчувствие к красоте — признак угасания души. Однако всякий раз при встрече с красотой душа вновь оживает, мгновенно и неотразимо вспыхивает и трепещет, принося те переживания, которые, казалось, навсегда ушли:
Я думал, сердце позабыло Способность легкую страдать,
Я говорил: тому, что было,
Уж не бывать, уж не бывать!
Прошли восторги, и печали!
И легковерные мечты...
Но вот опять затрепетали Пред мощной властью красоты.
При этом, как всегда у Пушкина, оживает не одна лишь эстетическая способность — вся личность, все ее сущностные силы воскресают и возрождаются к душевной деятельности. Явление красоты настолько остро переживается, что рождает страдание. Она сопряжена не с одними лишь восторгами, но и с печалью. Стихотворение (по жанру — романс) построено так, что после первых шести строк наступает слом, и их содержание опровергается в афористических двух последних стихах.
Та же сдержанность в выражении самых интимных желаний характерна для стихотворений «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем...», «К***»(«Нет, нет, не должен я, не смею, не могу...»). В первом из них чувственно откровенной, исступленной, пламенной страсти «вакханки молодой» противопоставлена стыдливость «смиренницы», побеждаемой долгими «моленьями» и «восторгами» влюбленного мужчины. Стихотворение отличают целомудренность, искренность, естественность и гармоничность в передаче любовных чувств и желаний. Второе стихотворение построено на добровольном запрете безумств любви:
Нет, нет, не должен я, не смею, не могу Волнениям любви безумно предаваться; Спокойствие мое я строго берегу И сердце не даю пылать и забываться...
«Герой» верен данному (подразумеваемому) супружескому обету, но очарование «младым, чистым, небесным созданьем» столь велико, что он невольно любуется им, задумывается о правоте или неправоте сердца. Но разве не позволительно ему платонически и наивно мечтать, оставаясь бескорыстным, непорочным и желая семейного счастья минутной незнакомке, — всего того, что разделяемо им:
Благословлять ее на радость и на счастье,
И сердцем ей желать все блага жизни сей...
Ныне, признает «герой» в мадригале «Когда б не смутное влеченье...», самозабвенное чувство любви по-прежнему тревожит его («Я здесь остался б — наслажденье Вкушать в неведомой тиши...») и уносит от мира. Оно по-прежнему поглощает всего человека («Забыл бы всех желаний трепет, Мечтою б целый мир назвал...»), причем объект увлечения передан всего двумя штрихами:
И все бы слушал этот лепет,
Все б эти ножки целовал...
Но тонкая эротика, передающая искус любовного наслажденья, уже подчинена другой, более властной страсти — вечному поиску высшей духовности (ср.: «Духовной жаждою томим...»), которая своей неодолимостью и обещанием неведомого приводит в смятение:
Когда б не смутное влеченье Чего-то жаждущей души...
В эти годы Пушкин не забывал и другие постоянные для него темы, в частности тему лицейской годовщины. Он вспомнил лицейский день в 1831 («Чем чаще празднует Лицей...») и в 1836 («Была пора: наш праздник молодой...») годах. В 1836 г. в стихотворении «Художнику» Пушкин упомянул лицейского друга Дельвига. Возможно, тайным желанием поэта, посетившего мастерскую скульптора Б.И. Орловского, было побудить его изваять портрет Дельвига. В соответствии с духом дельвиговской поэзии (знаменитые идиллии из античного мира) Пушкин перечисляет фигуры античных богов и богинь, а затем, исполненный «веселья» от увиденной красоты, переходит к грустной теме —