вдалеке чей-то голос забирается выше и выше и взвивается как сигнальная сирена айуУТУ

Хиббен, Пекстон, журналист, род. в Индианаполисе, шт. Индиана, 5 дек. 1880, родители – Томас Энтрекин и Жанни Меррил (урожд. Кетчем) Хиббен; бакалавр искусств Прин-стонск. ун-та 1903, маг. иск. Гарвардск. ун-та 1904.

В те годы, когда Хиббен подрастал, все мыслящие люди Среднего Запада были озабочены: что-то было гнило в американской республике, не то золотой стандарт, не то привилегии, не то крупный капитал, не то Уолл-стрит.

Богатые богатели, бедные беднели, из мелких фермеров выжимались все соки, рабочие работали по двенадцати часов в день, чтобы только-только не умереть с голода, доходы были для богатых, закон был для богатых, фараоны были для богатых;

для того ли пилигримы боролись с бурями, осыпали бегущих индейцев свинцом из шомпольных ружей

и обрабатывали каменистые поля Новой Англии?

Для того ли пионеры перевалили через Аппалачскую горную цепь

с длинноствольными дробовиками за спиной,

с пригоршней зерна в кармане куртки,

для того ли ребята с ферм Индианы поколотили южан и освободили черных?

Пекстон Хиббен был маленький задира, отпрыск одной из лучших семей (у Хиббенов было оптовое мануфактурное дело в Индианаполисе); в школе богатые мальчики не любили его за то, что он водился с бедными мальчиками, а бедные мальчики не любили его за то, что у него были богатые родители,

но он был первым учеником Шорт-Риджской средней,

редактором школьной газеты,

победителем на всех дискуссиях.

В Принстоне он был типичным молодым студентом, редактировал «Тигр», массу пил, не скрывал, что любит поволочиться за девушками, блестяще сдавал зачеты и был бельмом в глазу у ханжей. Естественным продолжением карьеры столь блестящего молодого человека его происхождения и с его положением в обществе была бы адвокатура, но Хиббен мечтал о

путешествиях и романтике в стиле Байрона и де Мюссе, комильфотных авантюрах в чужих странах,

и поэтому

благодаря тому, что семья его была одной из лучших семей в Индиане и дружила с сенатором Бевериджем, он получил дипломатический пост:

3-й секр. и 2-й секр. Американского посольства в С.-Петербурге и Мехико (1905–1906); секр. посольства и повер. в делах в Боготе, Колумбия (1908–1909); в Гааге и Люксембурге (1909–1912); в Сантьяго-де-Чили (1912); в отставке с 1912.

Пушкин вместо де Мюссе; С.-Петербург – романтика молодого денди:

позолоченные шпили под платиновым небом,

льдисто-серая, глубокая Нева, стремительно несущаяся под мостами, на которых звенят колокольчики саней;

возвращение домой с Островов с любовницей великого князя, влюбленной красавицей, исполнительницей неаполитанских уличных песен;

пачку рублей на стол в высоком зале, сверкающем канделябрами, моноклями, бриллиантами на белых плечах,

белый снег, белые скатерти, белые простыни,

кахетинское вино, свежая, как свежескошенное сено, водка, астраханская икра, сиги, финская лососина, лапландская белая куропатка и самые красивые женщины на свете;

но то был 1905-й год, Хиббен однажды вечером вышел из посольства и увидел красное зарево на истоптанном снегу Невского

и красные флаги,

кровь, застывшую в уличных бороздах, кровь, стекающую в колеи;

он увидел пулеметы на балконах Зимнего дворца, казаков, которые неслись на безоружную толпу, просившую мира и хлеба и немного свободы,

услышал гортанный грохот «Русской Марсельезы»;

какая-то заглохшая искра мятежа вспыхнула в старой американской крови, он всю ночь ходил по улицам с революционерами, попал в немилость к послу

и был переведен в Мехико-Сити, где еще не было революции, где были только пеоны и попы и безмолвие больших вулканов.

Сьентификосы[103] выбрали его в Жокей-клуб,

и там, в великолепном здании из голубой пуэбльской черепицы, он проиграл в рулетку все свои деньги и помог друзьям допить последние несколько ящиков шампанского, уцелевшего от разгрома Кортеса.

Поверенный в делах в Колумбии (он никогда не забывал, что обязан своей карьерой Бевериджу; он свято верил в Рузвельта, в честь и реформы и законы против трестов, в Большую Дубинку, которая распугает жуликов и злодеев богачей и воздаст должное среднему человеку), он помог инсценировать революцию, в результате которой у боготского епископа была украдена зона канала; далее он встал на сторону Рузвельта во время Пулитцерова процесса о клевете;[104] он был прогрессистом, верил в канал и в Т. Р.

Его сплавили в Гаагу, где он спал на тусклых заседаниях Международного трибунала.

В 1912-м он покинул дипломатическую службу и вернулся на родину агитировать за Рузвельта,

поехал в Чикаго и подоспел к тому моменту, когда съезд пел в Колизее «Вперед, Христовы воины»; в гуле голосов и приветственных криках он услышал топот «Русской Марсельезы», хмурое молчание мексиканских пеонов, колумбийских индейцев ждущих освободителя, в раскатах гимна он услышал размеренные каденции Декларации Независимости.