– Вступим в Рим вместе с австрийцами, – сказал Рипли. К перрону подошел поезд. Они ввалились в купе первого класса; когда явился кондуктор и попробовал объяснить им, что их литеры действительны только для проезда во втором классе, оказалось, что они не понимают ни слова по-итальянски, и ему пришлось оставить их в покое. В Вероне они сошли, чтобы сдать вещи в багаж и отправить их в Рим. Уже вечерело, и они решили прогуляться по городу и переночевать в гостинице. Наутро они пошли посмотреть античный театр и большую, персикового цвета, мраморную церковь Сан-Дзено. Потом они сидели в кафе на вокзале, покуда не подошел римский поезд. Поезд был битком набит офицерами в бледно-голубых и бледно-зеленых шинелях; когда поезд подошел к Болонье, им надоело сидеть на полу в проходе, и они решили осмотреть падающую башню, они поехали в Пистойю, Лукку, Пизу и вернулись во Флоренцию, на главную магистраль. Когда кондуктора качали головами над их литерами, они объясняли, что их ввели в заблуждение и они по незнанию языка сели не в тот поезд. Во Флоренции шел дождь и было холодно, и все здания казались копиями тех зданий, что они видели в Америке; начальник станции насильно усадил их в римский экспресс, но они улизнули в противоположную дверь и поехали в пригородном поезде в Ассизи. Оттуда в повозке, взятой на весь день, они поехали в Сиену через Сан-Джиминьяно, полный башен, точно Нью-Йорк, и в одно прекрасное весеннее утро очутились наконец в соборе в Орвието перед фресками Синьорелли.[136] сытые по горло живописью и архитектурой, и оливковым маслом, и чесноком, и пейзажами. Они проторчали там весь день, разглядывая огромную фреску, изображающую Страшный суд, распивая отличное вино и нежась на солнце на площади перед собором. Когда они приехали в Рим, на вокзал близ бань Диоклетиана, они здорово перетрусили, сдавая свои паспорта; они страшно удивились, когда чиновник просто поставил печать и вернул их, сказав:
– Per il ritorno.[137].
Они пошли в гостиницу и привели себя в порядок, потом собрали все свои деньги и устроили грандиозный кутеж – первоклассный обед, вино фраскати и асти на десерт, варьете и кабаре на Via Roma, где познакомились с одной американкой, которую прозвали Баронессой; она обещала показать им город. К концу вечера ни у кого из них не осталось денег на то, чтобы поехать к Баронессе или к одной из ее очаровательных приятельниц, поэтому на последние десять лир они взяли извозчика и отправились смотреть Колизей при лунном свете. Огромные руины под убывающей луной, надписи на камнях, имена, пышные римские имена, старик извозчик в клеенчатом цилиндре, с зелеными моржовыми усами, рекомендующий всевозможные публичные дома, мощные арки и колонны, нагроможденные в ночи, звучное слово «Рим», уходящее торжественными аккордами в прошлое, – когда они легли спать, головы их кружились, Рим пульсировал в их висках так, что они не могли заснуть.
Наутро Дик встал, покуда его товарищи еще спали мертвым сном, и пошел в Красный Крест; он вдруг начал нервничать и волноваться так, что не мог даже позавтракать. В канцелярии его принял дородный майор-бостонец, заправлявший, по-видимому, всеми делами, и Дик спросил его напрямик, что, черт побери, случилось. Майор закашлялся, захмыкал и повел разговор в весьма учтивом тоне, как полагалось людям с университетским образованием. Он заговорил о некоторой несдержанности и о чрезмерной чувствительности итальянцев. Словом, цензуре не понравился тон некоторых его писем, et cetera, et cetera. Дик сказал, что он ощущает потребность изложить свою точку зрения и что, если Красный Крест полагает, что он не выполнил своего долга, то его следует предать военному суду; он сказал, что, как ему кажется, в его положении находится множество людей, исповедующих пацифистские взгляды, но – поскольку родина находится в состоянии войны – готовых оказать ей посильную помощь, но это не значит, что он верит в войну; он просит, чтобы ему позволили изложить свою точку зрения. Майор сказал, что «ну да, конечно, я вас вполне понимаю et cetera, et cetera», но что молодые люди должны понимать, как важно быть сдержанным et cetera, et cetera, и что теперь вся история выяснилась самым удовлетворительным образом, всему виной простая несдержанность – словом, инцидент исчерпан. Дик все повторял, что он просит, чтобы ему позволили изложить свою точку зрения, а майор все повторял, что инцидент исчерпан et cetera, et cetera, покуда все это не показалось Дику чуточку смешным, и он покинул канцелярию. Майор обещал посодействовать его переводу в Париж, если он пожелает работать в тамошнем отделении. Дик вернулся в гостиницу разочарованный и злой.
Рипли и Скайлер куда-то ушли, и Дик со Стивом отправились бродить по городу, разглядывая солнечные улицы, пахнущие подгорелым оливковым маслом, и вином, и древним камнем, и купола церквей в стиле барокко, и колонны, и Пантеон, и Тибр. У них не было ни гроша в кармане ни на завтрак, ни на вино. Они протомились весь день, угрюмо вздремнули на теплой травке Монте-Пинчио и вернулись в гостиницу голодные и подавленные; в номере они нашли Скайлера и Рипли в самом блаженном настроении, дувших вермут с содовой. Скайлер случайно встретился со старым другом своего отца, полковником Андерсоном, приехавшим ревизовать Красный Крест, поведал ему все свои горести и обратил его внимание на некоторые злоупотребления в миланском отделении. Полковник Андерсон угостил его завтраком и коктейлем в «Отель-де-Рюсси», одолжил ему сотню долларов и устроил на службу в отдел пропаганды.
– Словом, товарищи и братья, ewiva Italia и сволочи alleati, мы в порядке.
– А как насчет нашего послужного списка? – безжалостно спросил Стив.
– Ах, забудь про него, siamo tutti Italiani…[138] Кто в наше время может быть пораженцем?
Скайлер всех угостил обедом, повез в штабной машине в Тиволи и на озеро Леми и под конец усадил в парижский поезд, устроив им литеры, которые полагались по меньшей мере капитанам.
Как только они приехали в Париж, Стив отправился в канцелярию Красного Креста и заявил, что хочет, чтобы его отправили домой.
– К черту, я заявлю, что уклоняюсь по моральным соображениям,
Рипли поступил во французское артиллерийское училище в Фонтенбло. Дик снял дешевый номер в маленькой гостинице на Иль-Сен-Луи и круглый день мотался по всем высшим инстанциям Красного Креста. Хайрам Хелси Купер сообщил ему имена всех нужных людей в весьма осторожном письме, посланном в ответ на каблограмму Дика из Рима. Высшие инстанции посылали его одна к другой.
– Молодой человек, – сказал ему лысый сановник в роскошном кабинете отеля «Крийон», – ваши воззрения свидетельствуют о вашей безрассудности и трусости, но они не играют никакой роли. Американский народ поднялся для того, чтобы покончить с кайзером. Мы напрягаем все нервы и всю энергию для того, чтобы достичь цели; всякий, кто станет на пути исполинской машины, созданной энергией и преданностью сотни миллионов патриотов с благородной целью спасения цивилизации от гуннов, будет раздавлен как муха. Я удивляюсь такому безрассудству со стороны человека с высшим образованием. Не шутите с огнем!
Наконец его направили в военную контрразведку, где он встретился с одним товарищем по университету – неким Сполдингом, – который приветствовал его с кислой улыбкой.
– Старик, – сказал он, – в такие дни мы не можем руководствоваться личными симпатиями, не правда ли?… Я считаю безусловно преступным позволять себе роскошь иметь личные мнения, безусловно преступным. Нынче время военное, и все мы должны исполнять наш долг, а такие люди, как вы, только поддерживают в немцах решимость воевать, такие люди, как вы и русские.
Начальник Сполдинга имел чин капитана и носил шпоры на ослепительно начищенных крагах; это был строгий на вид молодой человек с тонким профилем. Он подошел к Дику, приблизил свое лицо к его лицу и заорал: