- Эсти, - сказала она, - ты ведешь себя, как серийный убийца. Пойдем уже выпьем этот кофе, ради Бога.

Эсти поняла, что начала это неправильно, что она должны была выбрать другие слова, возможно, и другое место. Но сейчас для таких решений слишком поздно. Она посмотрела на пустую луну и холодное небо сквозь ветви деревьев. Улыбаясь, она потянула Ронит за руку, и увидела, что та немного затряслась. Она знала, что Ронит тоже это почувствовала. Она притянула Ронит к себе. Ронит немного сопротивлялась, а потом сдалась. Они стояли близко друг к другу, укрытые руками деревьев. Она чувствовала молочный аромат американского мыла Ронит и легкий запах ее пота. Ронит сказала:

- Правда, Эсти, это меня пугает.

- Ш-ш, - сказала Эсти, подалась вперед, приподнялась на носочки и очень мягко дотронулась губами до губ своей любимой.

***

Черт.

Все шло так хорошо.

Черт.

***

Я должна была это предвидеть. Правда. Я должна была это понять по тому, как она смотрела на меня у Хартогов. Или даже раньше. Может, когда я узнала, что она вышла замуж за Довида. Или, когда она начала нервничать, увидев меня.

Возможно, я и предвидела это, в некотором смысле. Она так странно вела себя в синагоге, вечно болтала про Давида и Йонатана, как будто они были чем-то важным. Как будто они были больше, чем просто история из книги. А потом дома, за обедом, когда она со страннейшим выражением лица спросила про Мирьям, мою воображаемую любовницу-архитектора. Счастье, зависть, отвращение и разочарование были смешаны вместе. Или, если честно, может, я придумываю это, глядя назад. В любом случае, чего я не должна была делать, так это признавать, что не было никакой Мирьям. Что я ее придумала.

Довид рассмеялся. Я была удивлена. Он рассмеялся и сказал:

- Так что, ты без пары?

И я ответила:

- Да.

Потому что я не хотела говорить: «Да, но я встречалась с женатым мужчиной, который бросил меня несколько недель назад, потому что чувствовал вину перед женой, но мы все же спали на прошлой неделе, но только потому, что я паршиво себя чувствовала». У честности должны быть пределы.

- Ты изобрела Мирьям, чтобы позлить Хартогов?

- Ну да.

Я ожидала, что он неодобряюще на меня посмотрит, но вместо этого он смотрел в свою тарелку, и на его губах играла маленькая, но различимая улыбка. Интересно, что Довид мог вообще иметь против Хартогов, людей, предлагающих ему блестящую перспективу стать Равом синагоги. Я не спрашивала.

Эсти не улыбалась, она просто посмотрела на меня. Это все, что она сделала. Она посмотрела на меня, и так некомфортно мне стало из-за этого взгляда, что после обеда я решила прогуляться к дому моего отца. Посмотреть на подсвечники еще раз, хотя этого я им не сказала. Я сказала: «Нужно еще много что разобрать», прекрасно помня, что разбирать что бы то ни было на Шаббат запрещено. Не говоря уже о включении радио и танцах в коридоре под Шанию Твейн. Почему-то даже гнетущая атмосфера папиного дома, даже ряды неодобрительных книг казались предпочтительнее, чем оставаться с Эсти и Довидом. Так что да, наверное, я должна была знать. Черт.

Но с другой стороны, я вообще не могла знать. Само место запрещает это. В нем вся проблема. В этом месте и этих одинаковых семьях, сидящих в своих одинаковых домиках и производящих одинаковых детей. В том, как все эти женщины приходят в синагогу в своих шаббатних нарядах с идеально подобранными шляпами, и каждая прилагается к мужчине, желательно держа каждой рукой по ребенку. Они как наборы ортодоксальных Барби: в комплект входит ортодоксальный Кен, двое маленьких детей, дом, машина, ассортимент кошерных продуктов питания. Тебя заставляют в это поверить, и ты пытаешься смотреть глубже, но сдаешься, ведь все кажется таким лаконичным.

И я хотела в это верить. Вот в чем дело. Часть моего мозга хотела верить, что девушки, с которыми ты когда-то спала, могут быть счастливы в браке и жить хендонской мечтой, стоит им только закрыть глаза и пожелать этого. Я не думала, что у моего мозга все еще есть такая способность, мне казалось, терапия и злость устранили ее. Но нет, она была. Я все сильнее убеждала себя, что все здесь абсолютно нормально, и что Эсти вполне счастлива, пока она не взяла и не поцеловала меня.

Я и забыла, какая она хрупкая. Поначалу я только об этом и думала; она лежала на моих руках и груди и была такой легкой, что я едва ее чувствовала. Я забыла и ее запах, которых за эти годы немного изменился. Она всегда пахла чем-то вроде лаванды, мыла, может, фиалок. Я и забыла, как все было между нами. Но, вижу, она помнит. На секунду она заставила вспомнить и меня. На тот маленький промежуток времени, стоя в хендонском поле посреди ночи, под звездами в безлунном небе, я вспомнила ее вкус. Как будто круг завершился, и прошлое неожиданно соединилось с настоящим. Я осторожно оттолкнула ее и произнесла:

- Нет.

Она выглядела озадаченной. Она отодвинулась и придвинулась снова. Я сказала тверже:

- Нет.

Она сделала шаг назад, и ее лицо наполовину исчезло в тени. Деревья вокруг нас жужжали и гудели. Она спросила:

- Ты больше не… С девушками… Ты перестала?

Как странно, что это первое, что пришло ей в голову. Как будто ей больше не о чем было подумать. В ее глазах читался страх и надежда. Как будто она хотела, чтобы и ей помогли бросить.

- Нет, не перестала.

- И ты, ты ни с кем не встречаешься?

Мне хотелось с этого рассмеяться. Мне хотелось толкнуть ее в ребра и сказать: «Нет, я ни с кем не встречаюсь, но не значит же это, что я хочу встречаться с тобой, потому что все давно кончено, Эсти. Все прошло. Это было давным-давно, не так ли?»

- Нет, просто… - Я провела рукой по лбу. Это не было просто что-то. Это была сотня вещей. Тысяча. – Просто ты замужем, Эсти.

Я слышала, как она вздохнула в темноте. Она слегка пожала плечами и придвинулась ко мне. Она нашла своей рукой мою и подняла ее, будто хотела рассмотреть, хотя для этого было слишком темно. Кончиком пальца она провела по линии на моей ладони. Через несколько секунд она мягко сказала:

- Да. Я замужем. Но это между мной и Довидом, понимаешь? Ты уже навредила этому настолько, насколько могла. Ничего не осталось. И я уже причинила ему столько боли, сколько могла. Я знаю это. И все, что Бог может думать обо мне, он уже думает.

А потом долгая пауза. Ветер совсем сник. Над нами промелькнул в ночи самолет, словно искусственная звезда в пустом небе.Она сказала:

- Иногда мне кажется, что Бог меня наказывает. За то, что между нами было. Иногда я думаю, что вся моя жизнь – это наказание за желание. И что само желание – тоже наказание. Если Бог хочет наказать меня, так тому и быть; значит, он прав. Но у меня есть право не повиноваться.

Она говорила это более уверенно, чем все, что когда-либо молвил Скотт. Она сказала:

- Я все это время ждала тебя. Я знала, что ты не можешь остаться. Но сейчас, когда твоего папы не стало, и когда случилось то, что случилось, сейчас ты можешь остаться, правда? Сейчас мы можем быть вместе, как были всегда.

Она казалась просто невозможной. Она правда думала, что я все это время мечтала вернуться в Хендон, и мне мешала лишь какая-то ссора с моим отцом? Я взяла ее под руку и потянула к тропинке, где от фонарей исходил небольшой свет.

- Эсти. Что, по-твоему, здесь происходит? Я живу в Нью-Йорке. Я возвращаюсь туда через три недели. Я приехала разобрать отцовский хлам. Это не… Слушай, все давным-давно кончено. Я и ты. Это в прошлом.

Эсти снова улыбнулась, и я начала видеть что-то, что замечала раньше, но, возможно, не хотела признавать. В этот момент я поняла, что она все это время ждала меня. Может, не меня, а кого-то, похожего на меня, кого-то, кем она меня представляла. Я поняла, что пока в моей голове меня и Эсти уже давно не существовало, для нее все было совсем не так. И на мгновение мне стало так невероятно грустно, что мне захотелось уйти, не говоря ни слова, выбежать из парка и понестись как можно дальше, пока не свалюсь. Но мне это не удалось, потому что в тот момент, когда я об этом думала, она, черт возьми, снова меня поцеловала.

Я оттолкнула ее и стала держать на расстоянии вытянутой руки. Это было несложно, я всегда была сильнее нее. Я сказала:

- Нет! Послушай, Эсти, прекрати. Просто прекрати, хорошо?

Она нахмурилась и неловко высвободилась из моей хватки. Она стояла в полуметре от меня и смотрела на меня. Я сказала чуть спокойнее:

- Все давно в прошлом, Эсти. Я знаю, что у нас было, но я больше не хочу.

Еще одна длинная пауза. Я всматривалась в другую сторону парка, но было слишком темно, и не было видно ничего, кроме фигур деревьев, качающихся на ветру. Эсти заговорила, и ее голос раздался слишком близко к моему левому уху, чем мне бы того хотелось. Она сказала:

- Но ты была единственным человеком…

Она прервалась. Я повернула голову и увидела, что она плачет. Беззвучные струящиеся слезы блестели на ее лице, как на средневековом портрете Девы Марии. Что мне делать? Сейчас ей не нужна я. Сейчас ей нужна куча подруг, которые сводят ее в пиццерию и скажут ей, что я сука. Ей нужна моя нью-йоркская жизнь, так же как мне нужна была ее, хендонская, в ту ночь, когда умер мой папа. Этому никак не помочь. Я взяла ее за руку и сказала:

- Слушай, все будет хорошо. – Это была полная ложь. Думаю, я хотела добавить что-то вроде «в море полно рыбы» или «все пройдет». Что-то ровно настолько содержательное. Но не успела. О, слава Хендону – из темноты раздался голос, и голос молвил:

- Эсти! Ронит! Шавуа Тов! Хорошо провели Шаббат?

Мы обернулись посмотреть. Это была старая добрая Хинда Рохел Бердичер, в парике, коричневом пиджаке, туфлях-лодочках в цвет, под руку с бородатым мужчиной. Хинда Рохел сияла.

- Это мой муж Лев, - сказала она. – Лев, это Ронит, дочь Рава, помнишь, я рассказывала про нее?

Я не сомневаюсь. Лев мрачно кивнул мне и сказал: