Вот через этот ад нужно было пройти и уцелеть. Обязательно уцелеть, ибо предстояла еще борьба в самом рейхстаге — крепости крепостей, борьба жаркая, последняя. Никто не знал, что находится в здании парламента, какое «тайное оружие» приготовил враг перед своей верной гибелью и как с этим тайным оружием бороться, никто не знал, сколько там солдат-фанатиков. Потом станет известно, что район рейхстага обороняли отборные эсэсовские части — около 6 тысяч человек.

Советские воины были уверены, что они идут в бой, за которым мир. Накануне была устроена «массовая» баня, солдаты насладились веником, попарились. Орудуя иголкой, огрубевшими пальцами пришили чистые подворотнички. И какую же нужно было иметь веру, какую силу воли и убежденность, чтобы перед этим смертным боем, стоя на коленях на цементном полу, на ящике из-под снарядов писать на клочке бумаги: «В партбюро тов. Зенкину. Прошу принять меня в члены партии перед штурмом рейхстага…»

Партбюро заседало всю ночь, и теперь туманным утром штурмового дня в «доме Гиммлера» царила возбужденная атмосфера.

Утром в «дом Гиммлера» приехал и генерал Шатилов.

Командир дивизии приказывал:

— Больше орудий на чердаки! Бить прямой наводкой по вражеской артиллерии справа. Она будет мешать нашему продвижению.

Политработники вели беседы с солдатами, сержантами, офицерами. Они не скрывали трудностей, не говорили приказным тоном. Именно поэтому все слушали их с вниманием, чувствовали необычность обстановки.

— Рейхстаг — железобетонная крепость, — говорил Сьянову комбат Неустроев, — стены простыми снарядами не возьмешь. Окна заложены кирпичом. Но ты имей в виду: вся артиллерия будет работать на тебя. Прекращение огня — красная ракета. Прижимайся ближе к огневому валу, понял? Правее тебя рота Греченкова.

Сьянов все понял. Но его волновали фланги. Он знал, что и набережная Шлиффена, и мост Мольтке, и часть набережной Кронпринца в наших руках, но как на правом фланге, откуда слышна стрельба?..

— Правый фланг у него, — сказал комбат. — К Кроль-опере должны подойти части полковника Асафова. Из Тиргартена — огонь. Как лучше выполнить задачу, решай сам. Но хоть зубами, а зацепись за рейхстаг. Продумай еще раз все. В твоем распоряжении будет около часа…

Для Сьянова задача была очень трудной. Он — парторг роты, но после ранения командира принял командование. Хотя он уже давно воевал в роте, но впервые должен был сам повести бойцов, да еще на штурм рейхстага.

Услышав разговор Сьянова с Неустроевым, Николай Бык разыскал капитана Матвеева:

— Я хочу первым из нашей роты идти на рейхстаг.

— Хорошо, — ответил Матвеев, — но, может быть, кроме тебя найдутся еще желающие?

— Может быть. Давайте спросим.

Около Матвеева стояла группа солдат, которые слышали этот разговор…

— Ну что ж, давай записываться. Кто хочет первым идти на площадь, через ров, к рейхстагу?

— Я, — повторил Николай Бык.

— Еще кто?

И тут послышались голоса:

— Богданов… Руднев… Прыгунов…

Сьянов внимательно выслушал командира батальона и вдруг вспомнил, как месяц назад близ небольшого городка Кенигсберга (на берлинском направлении) в дни, когда войска занимались учебными штурмами больших городов, форсированием рек, каналов, озер, появился командующий фронтом маршал Г. Жуков. Ему нужно было посмотреть, как идет подготовка, и присутствовать на разборе занятий. Когда слово было предоставлено маршалу, он сказал:

— Похвалить могу только за наступательный дух войск. И это очень важно… — Он осмотрел сидящих, словно бы искал тех командиров, которым хотел сказать то, что было главным. — Но я недоволен, — продолжал он. — Так Берлин брать нельзя!.. Танки, словно нарочно, подставляют себя под противотанковый огонь, пехота плохо прижимается к огневому валу… Штурмовые группы теряют связь между собой, а потому нарушается взаимодействие, а бойцы теряют уверенность. Вина на командирах. Даю на подготовку еще десять дней, — сказал маршал. — Проводите учения так, чтобы на вас и на солдатах от пота и соли горели гимнастерки! Берлин мы должны взять штурмом, а не вести изнурительный многомесячный бой. Мы должны овладеть им штурмом, какого не знала история, — повторил маршал.

Не раз вспоминал эти слова старший сержант Сьянов, вспомнил и сейчас, когда стремительность, решимость, быстрота требовались от него как командира роты, от всех его солдат.

В «доме Гиммлера» продолжали готовиться к предстоящему выходу на площадь. Все уже получили по три диска и по 12 гранат, все уже по десять раз проверили и почистили автоматы и все находились в том возбуждении, которое наступает перед сражением и прекращается с началом боя.

Девять рот сгруппировались у окон «дома Гиммлера» и ждали команды, чтобы выпрыгнуть и, не останавливаясь, рывком преодолеть пространство до рва и там залечь, а если будет возможно — и перебраться на ту сторону. Задача ясна.

Еще утром подразделения вышли на площадь и двинулись к рву, но были накрыты сильным огнем из Тиргартена и залегли. На НП донесли, что потери чувствительны, нужно погасить активность орудий на правом фланге. Некоторым смельчакам удалось дойти до рва и даже перебраться на тот берег — берег, изрытый траншеями, в которых засели эсэсовцы. Завязался бой.

…В утренние часы мы с Горбатовым приехали на КП корпуса в районе Лертерского вокзала. Мы долго бродили по разбитым рельсам и воронкам, пока не добрались до командного пункта. В последние дни КП и НП корпуса и дивизий менялись часто, и нам каждый раз приходилось разыскивать их, плутая между разбитыми домами и этажами.

Где только не было КП корпуса! В Рейникердорфе, в районе Нового кладбища Иоганна, в тюрьме Плетцензее, в районе Моабита, наконец, у вокзала.

Вот и теперь мы явились на новый командный пункт.

— Заходите, заходите, — крикнул генерал, увидев нас в створе дверей. На его столе лежала большая карта Берлина.

Генерал ходил по комнате и был чем-то озабочен.

Борис, выждав немного, спросил:

— Товарищ генерал, неудача?

Переверткин молчал, словно этот вопрос относился не к нему, и продолжал шагать по паркетному полу, глядя вниз. Потом вдруг:

— Какая неудача, если мы на Королевской площади?!

Борис не успокаивался:

— Ну, а на Королевской площади неудача?

Генерал не ответил. Мы подошли к окну.

— Товарищ генерал, разрешите, я пойду на наблюдательный пункт Шатилова? — спросил Горбатов.

— Никуда вы не пойдете, — отрезал Переверткин.

— Но я должен видеть штурм рейхстага!

— Должен, должен, — недовольно повторил Семен Никифорович. Но в это время раздался телефонный звонок, и генерал порывистым движением схватил трубку.

— Слушаю…

В трубке хрипел чей-то голос, и все же мы ясно разбирали слова: «Тяжелая обстановка сложилась в полосе действий 380 полка… Полк несет большие потери, гитлеровцы предпринимают одну контратаку за другой». Семен Никифорович скосил на нас глаза, а в трубку сказал: «Держитесь, сейчас посылаю подкрепление…»

— Я пойду, товарищ генерал, — сказал Борис.

Переверткин не обратил внимания на эти слова и соединился с начальником штаба полковником А. Летуновым.

— Усильте огонь в районе 380, там тяжело. Кроме того, подбросьте туда два взвода… Что?.. Звоните Шатилову или Негоде.

— Семен Никифорович, — смягчив тон, начал Борис, — я прошу вас не как подполковник генерала, а как писатель военачальника, на долю которого выпала историческая миссия.

Поймите же, что герой будущего моего романа — шахтер. Он штурмует рейхстаг… Должен же я хоть одним глазком видеть обстановку, хоть немного, самую малость побыть в его шкуре.

— Я за вашу жизнь в ответе…

— Тогда я пойду к командарму…

Снова раздался звонок. Переверткин отвлекся, а Горбатов, бросив мне на ходу: «Я пойду, а ты жди здесь», вышел из комнаты. Мои уговоры тоже не подействовали.

Генерал кричал в трубку:

— Слышу, слышу… А где полк Плеходанова?.. Где?.. В «доме Гиммлера»? Так, так, а батальон Неустроева?.. Частично пошел… Давыдов тоже… Хорошо!