Вот что происходило в тот момент, когда я в бинокль рассматривал «туманные картинки».

…Позже генерал Шатилов рассказал мне, что в поисках Бориса Горбатова он тут же позвонил на командный пункт в «дом Гиммлера», и подполковник Плеходанов доложил ему: «Писатель находится у меня, в полуподвальном помещении, стоит у окна и рассматривает рейхстаг».

Шатилов приказал не пускать Горбатова на площадь, в первый эшелон боевых порядков.

— Почему вы запретили? — спросил я.

— Поймите, — сказал он, — там огненное пекло. Горбатов писатель. Бывал ли он в боях, не знаю. Может погибнуть. Нельзя этого допустить…

Все это Борис знал, и все же пошел через мост Мольтке в «дом Гиммлера» на командный пункт Плеходанова.

Горбатов застал картину взволнованной подготовки к штурму: множество людей, бегающих по лестницам и спокойно отдыхающих просто па полу, орудия, поднятые на верхние этажи и поставленные на прямую наводку на рейхстаг.

Узнав о новом броске рот, генерал Шатилов вновь позвонил Плеходанову:

— Ну как? Пошел Греченков?

— Так точно, товарищ генерал, но уже залегли…

— Опять огонь справа?

— Так точно.

— А где Горбатов?

Плеходанов ответил не сразу:

— Он без моего ведома, товарищ генерал, выполз на площадь и увязался за ротой Греченкова…

В полдень грянула артиллерийская подготовка. Спустя полчаса из полуподвальных окон один за другим «выбрасывались» на площадь солдаты, сержанты и офицеры роты лейтенанта Петра Греченкова. Сто двадцать человек!

Не успела рота, пригнувшись, пробежать и пятидесяти метров, как сильный огонь все с того же тиргартенского правого фланга заставил ее залечь. Пролежали недолго, решили ползти дальше. Греченков, да и никто в роте не знали Горбатова в лицо, а потому решили, что подполковник — представитель политотдела корпуса или армии. Рота двинулась к трансформаторной будке.

— Я дал команду, — рассказывал мне Греченков, — ползти зигзагообразно: то влево на два-три метра, то вправо. Так мы спасались от беспощадного огня. Я и, кажется, Литвак скрылись под устоями трансформаторной будки, подполковник был где-то здесь неподалеку… Вдруг между нами упала мина. Она как-то хлюпнулась и не разорвалась. Это было чудо… Рота выбрала момент и двинулась вперед ко рву. «Пахали землю лбами», — сказал один из солдат. Горбатов хотел пойти дальше, до канала, — «оттуда всё, как на ладони». Он долго пролежал у трансформаторной будки и, выжидая момент, то приподнимался, то жался к земле. Затем он под огнем вернулся на НП Плеходанова.

Позже, когда Греченков и Горбатов встретились в спокойной обстановке, Борис сказал:

— Помните неразорвавшуюся мину? Это был привет от рабочих берлинских заводов.

Об этом факте я узнал от генерала Шатилова. Сам Борис, видимо, из скромности никогда о нем не упоминал.

Но он, правдист Борис Горбатов, был единственным из писателей и военных корреспондентов, который вместе с кадровыми офицерами, разведчиками, связистами находился в солдатских цепях на Королевской площади.

…Рота Греченкова двинулась дальше к каналу. Но и тут только некоторым солдатам удалось по железным балкам перелезть на ту сторону.

Деревянные мостки были сломаны. По последнему из них пытался пройти танк, но рухнул в воду и скрылся. Спастись никто не смог. Удачно переправились несколько солдат из взвода разведки под командованием сержанта Лысенко.

Перед Греченковым стояла пелена дыма и пыли. Когда она временами рассеивалась, то командир роты, как через кисею, видел контуры здания с колоннами. Рейхстаг дымил…

Тем временем после артиллерийской подготовки, в 13.00, из полуподвальных окон на площадь выскочила рота Ильи Сьянова. Солдаты сбили мостки из досок и по ним выбегали из окон. В это же время от «дома Гиммлера» в атаку пошли еще две роты батальона Давыдова — Батракова и Корнеева, а правее их — батальон Логвиненко. Огонь со стороны Тиргартена и Кроль-оперы усилился. Но атака началась, нужно было выйти ко рву всем ротам. Двинулись бойцы батальона Клименкова и на самом левом фланге батальон Самсонова из 171-й дивизии. По пути ко рву — воронки, подбитые танки, перевернутые орудия, фургоны, тягачи. Все в огне — горели дома, земля, все — в дыму. Неясно: день ли, ночь ли?

Бой на подступах к рейхстагу вели подразделения батальона Самсонова. Особую активность и боевитость проявила рота под командованием офицера Арсения Сочивки. Она сражалась геройски. Когда вражеские войска прорвались в тыл и мешали продвижению батальона, Сочивка обходным маневром ворвался в траншею, навязал бой, уничтожил несколько десятков солдат и офицеров и вышел ко рву. Батальон И. Никифорова рванулся было вперед. Но сильный огонь из рейхстага вынудил бойцов залечь.

В этих боях было немало потерь. Пострадал и командный состав: убиты Ткаченко и Афанасьев, не добежавший до лестницы рейхстага несколько десятков метров, ранен Сочивка, контужен Гончаренко.

Особо проявили себя в этих боях добровольцы из штурмового отряда майора М. Бондаря. Пятеро из них получили звание Героя Советского Союза: ефрейтор Казанцев, сержанты Кагыкин, Докин, Зубарев, Канунников.

Где-то поблизости действовал отряд добровольцев капитана Макова. Теперь уже на площади были бойцы пяти батальонов трех полков, противотанковый дивизион, артиллерия разных калибров. Все это устремилось вперед, к дымящемуся зданию с колоннами.

Это был особый бой, не похожий ни на один другой, бой с открытым флангом, схватки в траншеях и в воронках от бомб, на небольшом плацдарме, где прямого пути не было, а нужно было быстро менять позицию, маневрировать, хитрить, не замечать мелких ранений. К тому же это был только «попутный бой», а впереди стояла стреляющая громада, за которую нужно было вести главное сражение.

Фашисты сопротивлялись с безумием обреченных, как раненые звери, ибо падение рейхстага для отборных эсэсовцев было не только потерей крупного опорного пункта, а самим крахом, концом фашистской Германии. И потому они шли на всё.

Рота Сьянова оказалась наиболее стремительной.

— Мои солдаты бежали навстречу огненной метели и кричали гулко и протяжно: «Урр… рра… а…», — рассказывал Сьянов об этом броске. — Их голоса тонули в грохоте стрельбы. Я часто обегал цепь, чтобы не потерять из виду людей. Дважды меня задело осколками — в правую ногу и в правое плечо. Но было не до перевязок… Перебегая от воронки к воронке, прячась за каменные плиты, срубленные деревья, преодолевая рвы и завалы, по-пластунски переползая открытые места, мы бежали по огненному морю, на каждом шагу рвались мины и снаряды. Многие пали, раненые отползали к воронке… Открыв огонь из всех видов оружия, моя рота бросилась в атаку… Я бежал впереди роты, и мне казалось странным, что я еще живой… Дожить до такой минуты! Мог ли я думать, что я, Сьянов, бухгалтер из села Семиозерное Кустанайской области, поведу роту на штурм рейхстага! Осколки свистят, а я бегу, и вместе со мной — вся рота… Мы бросились на ступеньки рейхстага… Бык, Богданов, Светличный, Щербина, Прыгунов, Руднев, Кузьма Гусев, Берест, Егоров, Кантария, Якимович, Лука Иванович Кавтунов и его сын Николай Лукич… В это время немецкий снаряд разорвался между высокими колоннами. Осколок пронзил Якимовичу грудь, и он упал замертво с поднятой рукой, в которой сжимал гранату. Кровь Вадима Якимовича запеклась на плитах. Мы уже знали, что погибли Пятницкий, радист Гирский, Евдокимов, Ищанов. Когда мы оказались на широкой лестнице, на нас посыпался огненный град. Гитлеровцы стреляли из всех окон… Но мы уже коснулись толстых стен рейхстага. Перед нами высилась огромная, в нескольких местах разбитая снарядами дверь, уставленная кирпичом. Мы закидали проломы гранатами. В стенах тоже много было проломов, и наши бойцы проникли через них в рейхстаг.