Он, внезапно, с окрыленной, торжествующей убежденностью: Да! Клянусь Богом, я знаю, как они поступят! Знаю!- Поворачивается, ударяет кулаком в ладонь и выкрикивает: – Говорю тебе, я это знаю! Наверняка!

Она: …эта могучая, нежная, яркая…

Он, с торжествующим воплем: Клянусь Богом, они возьмут мою книгу!

Она: …эта прекрасная вечная…

Джордж, запрокинув голову, смеясь от неистовой радости и голода: Еда! Еда! Еда!

Эстер, с восторженной нежностью: Любовь! Любовь! Любовь!

А свет появляется и меркнет, тускнеет и исчезает, кошка, под shy;рагивая, хищно крадется по забору в заднем дворе, свет вновь ту shy;скнеет, появляется опять, исчезает – и все навеки такое же, как было всегда.

Прошло пять недель – пять недель, сотканных из света и те shy;ни, пять недель окрыленной надежды и горькой, унылой безна shy;дежности, пять недель радости и горя, мрака и сияния, слез, сме shy;ха, любви и – еды!

Самое большое, на что Джордж мог обоснованно рассчиты shy;вать – это что рукопись попала в руки умному человеку, и тот внимательно ее читает. Об испытаниях мистера Черна на запах и на ощупь он не знал. Знай Джордж о первом, то мог бы только надеяться, что запах всего написанного им покажется мясистым ноздрям мистера Черна здоровым и приятным. Что до второго – могла ли рукопись в полторы тысячи страниц, толщиной двад shy;цать пять дюймов, не показаться издателю на ощупь ужасающей? Одного вида ее было достаточно, чтобы привести рецензента в дрожь, заставить редактора побледнеть, а типографа в ужасе от shy;шатнуться.

Собственно говоря, этим предварительным испытаниям ру shy;копись не подвергалась. Судьба ее решилась меньше чем через час после поступления в издательство господ Черна и Белла. Ми shy;стер Черн, выйдя из своего кабинета, вдруг остановился, хлопнул пухлой ладонью себя по лбу и, указав рассыльному на эту гору писанины у него на столе, вскричал:

– Господи, что это такое?

Услышав, что это рукопись, мистер Черн застонал. Оглядел ее со всех сторон изумленными, недоверчивыми глазами. Осторож shy;но подошел к ней поближе, протянул руку, ткнул ее пальцем – она не шевельнулась. В конце концов положил на нее руку, придвинул к себе, приподнял, ощутил ее вес, застонал снова – и бросил на место!

– Нет! – выкрикнул он и сурово поглядел на рассыльного.

– Нет! – крикнул он снова, сделал два шага вперед, один на shy;зад и замер.

– Нет! – решительно крикнул он и быстро замахал пухлой рукой перед лицом, жест этот красноречиво говорил об отвраще shy;нии к запаху и остервенелом отказе.

– Нет! Нет! Нет! – прокричал он. – Убери ее! Она смердит! Пфуй! – И зажав пальцами ноздри, быстро вышел.

Таким вот образом и было решено дело.

И теперь забытая, нечитанная рукопись пылилась на стопе старых гроссбухов, а господа Черн и Белл пили коктейли по со shy;седству в баре Луи.

Джордж уже дошел до помешательства. Он перестал созна shy;вать, спал он или нет, ходил или сидел, ел или голодал. Сутки за сутками проходили в кошмарном хаосе и кошмарных мучитель shy;ных снах. Он постоянно жил в ожидании почты – прибытия единственного, рокового, пугающего, безумно желанного пись shy;ма – которого он ежечасно ждал и которое все не приходило.

В конце пятой недели этих мучений, когда стало казаться, что плоть и кровь, мозг и дух больше не вынесут, когда Джордж решил, что перестал надеяться, однако не мог вынести полной утраты на shy;дежды, когда ничто, ни сон, ни еда, ни выпивка, ни книги, ни раз shy;говоры, ни работа в Школе, ни писание, ни любовь к Эстер не могли принести ни минуты покоя, ни мига забвения, он сел и на shy;писал письмо господам Черну и Беллу, в котором спрашивал, про shy;читана ли рукопись, и как они намерены с ней поступить.

Ответ пришел неожиданно быстро, через два дня. Джордж вскрыл конверт непослушными пальцами – и с застывшим ли shy;цом стал читать письмо. Не успев прочесть и десятка слов, он до shy;гадался об ответе, и лицо его побледнело. Написано в письме бы shy;ло вот что:

«Уважаемый сэр.

Мы прочли вашу рукопись и, к сожалению, не сможем ее опублико shy;вать. Хотя в ней есть отдельные проблески таланта, нам кажется, что вся работа в целом не обладает достоинствами, которые оправдали бы пуб shy;ликацию, кроме того, объем ее столь велик, что даже если бы нашелся издатель, пожелавший опубликовать ваше произведение, оказалось бы неимоверно трудно найти читателя, который пожелал бы его читать. Книга чересчур автобиографическая – хотя ни Черн, ни Белл не чи shy;тали рукописи, хотя никто из них толком не знал, что значит «ав shy;тобиографическая», или как одно художественное произведение может быть более или менее «автобиографическим», чем другое, они сочли возможным предположить с полной уверенностью, что эта рукопись является автобиографической, поскольку это первая книга молодого человека, а все первые книги всех моло shy;дых людей, вне всякого сомнения, «чересчур автобиографичес shy;кие». – Книга чересчур автобиографическая, а поскольку в прошлом году мы издали не менее полудюжины таких книг и на всех потерпели убытки, то не можем пойти на риск издать вашу книгу, тем более, напи shy;сана она настолько неуклюже, дилетантски, подражательно, что это уничтожает последние надежды на ее успех. Видимо, роман – форма, чуждая тому таланту, которым вы обладаете – (к этому времени та shy;лант не казался его потрясенному обладателю хотя бы микроско shy;пическим) – но если вы все же приметесь за очередную книгу – (при этой мысли Джордж конвульсивно вздрогнул от ужаса) – надеем shy;ся, что изобретете тему более объективного характера и таким образом избежите одной из худших ошибок, в которые впадают начинающие ав shy;торы. Если напишете когда-нибудь такую книгу, мы, разумеется, будем рады ее рассмотреть.

А пока что, к сожалению, не можем дать вам более ободряющего ответа

Искренне Ваш Джеймс Черни»

И что теперь? – слезы, брань, драки, скандалы, пьянство, проклятия, дикая ярость, безумное отчаяние? Нет, с этим было покончено; угрюмая апатия вола в стойле, бессмысленный взгляд курильщика опиума, застывшее лицо лунатика – невидя shy;щие глаза, неслышащие уши, неощущающая рука, мозг, дух, по shy;груженные не в глубь слепого отчаяния, а в бездну черного, бес shy;просветного забвения.

Джордж сидел на неприбранной кровати, расставив ноги, уг shy;рюмо, тупо приоткрыв рот, с этим листком бумаги – своим смертным приговором – в руках. А свет по-прежнему появлял shy;ся, исчезал, тускнел, кошка кралась, подрагивая, и в полдень вновь послышались легкие, быстрые шаги по лестнице. Дверь открылась. Джордж таращился, словно животное, оглушенное молотком мясника, и не ощущал ничего.

Эстер, выхватив письмо из его рук, жадно пробежав написан shy;ное глазами, негромко вскрикивает: «О!», потом спокойно: Ког shy;да оно пришло?

Джордж, глухо бормочет: Утром.

Она: Где рукопись?

Он: В чулане.

Эстер подходит к чулану, открывает дверцу. Рукопись валяет shy;ся на полу, вниз лицом, пачкой расползшихся веером листов. Эс shy;тер бережно собирает ее, разглаживает смятые листы, закрывает папку и прижимает к груди. Потом кладет рукопись на стол.

Она: Так-то ты обращаешься со своей рукописью – своими потом и кровью? Неужели у тебя нет к ней уважения?

Он, глухо, тупо: Не хочу смотреть на нее! Брось обратно в чу shy;лан! И закрой дверцу!

Она, резко: О, ради всего святого! Соберись с духом и веди се shy;бя по-мужски! Неужто у тебя так мало веры и самоуважения, что ты ставишь на себе крест при первой же неудаче?

Он, глухо: Он утверждает, что я никуда не гожусь!

Она, раздраженно: Перестань нести чушь! Кто это утверждает?

Он: Черн.

Она, презрительно: Да наплевать, что он скажет! Что он в этом смыслит? Ты даже не знаешь, читал ли он твою рукопись!