Чувствовали, как судно замедляет ход перед тем, как зарыться, или поднимается с гордо задранным носом, с которого стекает вода. Потом тысяча тонн воды снова обрушивалась на обшивку, судно содрогалось, словно боксер от удара по корпусу, потом успокаивалось и вновь устремлялось в безбрежную сумятицу моря и неба, осаждав shy;ших его, словно воющий зверь. Не было расстояния, не было горизонта; была только завывающая сумятица неба и моря, в которой судно, словно некая враждебная ей сила, вело борьбу – в аду вод, ко shy;торые бурлили, пенились, бросали его в глубокие впадины и жутко обрушивались на него с громадных высот, возносили на альпийские вершины волн, а затем со скоростью курьерского поезда опускались под ним, словно вселенная лишалась дна, и море устремлялось в пустоту. Вода была густой, зеленой, с шипящими пеленами пены, а в отдалении – серо-черной, холодной, зловещей, гребни волн взрывались бурлящей белизной. Тучи были густыми, серыми и мглисто смыкались с морем в бурной, свирепой стихии.
По мере того как день шел за днем, буйство и ярость шторма нарастали, подгоняемое им судно ускоряло ход, великолепно выдерживая первое испытание, превосходя себя; подавленное, нервозное настроение комсостава сменилось откровенным ликова shy;нием. Среди членов его раздавались внезапные взрывы громкого смеха. На бурное море они стали смотреть с надменным равноду shy;шием. Когда пассажиры спрашивали их о погоде, они притворя shy;лись спокойно-беззаботными: а, ничего особенного; слегка штормит, но хотелось бы настоящей бури, дабы судно могло показать, на что способно.
Это судно было последним из всех в вечных морях. Оно оста shy;вило веху в истории. Оно являлось наследником всех прочих су shy;дов, которые оставили след во времени, которые несли малень shy;ких пылких людей и всю историю по водам – греков, финикий shy;ских торговцев, неистовых белокурых норвежцев с заплетенны shy;ми в косы волосами, горячих испанцев, французов в пудреных париках и грубоватых англичан, шедших к чужим побережьям, чтобы высаживаться и покорять. Эти люди были владыками мо shy;рей, они дали название смертных и мерки времени смертных вечному! Да! Они заставили громадные часы мелодично пробить над океаном; они захватили вечное море и установили на нем ме shy;ру своих лет; они сказали: «В таком-то году мы сделали это море нашим, завладели им для нашего судна и нашей страны».
Это судно являлось воплощением времени и жизни на лоне океана. Если б из холодных морских пещер поднялись древние чудовища пучины, обросшие полипами змеи, женщины с хвос shy;тами вместо ног и водорослями вместо волос, то смогли бы по shy;стигнуть его время и предназначение. Судну это было безраз shy;лично, оно жило жизнью человека, а людей мало волнуют хо shy;лодные существа из морских пещер. Что люди узнали за свои несколько миллионов лет о просторных, кишащих жизнью морских царствах или о земле помимо тех следов, которые оста shy;вили на ней сами?
Шторм достиг наивысшей ярости на исходе пятого дня и по shy;том быстро утих. На другое утро солнце ярко светило с безоблач shy;ного неба, и громадное судно шло, легко покачиваясь. Незадол shy;го до полудня курительная комната третьего класса была запол shy;нена шумными игроками в карты, зрителями, любителями по shy;болтать и выпить перед обедом. За одним из столиков в углу чи shy;тал письмо молодой человек. Содержание письма, очевидно, ему не понравилось, потому что он угрюмо нахмурился, внезапно бросил читать и раздраженно сунул письмо в карман. И все же, видимо, этот помятый лист бумаги обладал для него каким-то мрачным очарованием, так как он вскоре достал письмо снова, развернул и вновь принялся читать, на сей раз более вниматель shy;но, с какой-то сосредоточенной злостью, говорившей, что его прежнее настроение укрепилось духом резкого несогласия. И это проявление неприязненного чувства вдвойне бы заинтересовало наблюдателя, знай он, что местом, вызвавшим у читавшего наи shy;больший гнев, было вроде бы совершенно безобидное замечание о цвете дерна.
Письмо было написано его дядей. А ставшая костью в горле фраза, к которой молодой человек возвращался снова и снова, гласила: «Ты прожил там год и уже должен бы понять, что деньги на кустах не растут. Так что если насмотрелся чужих земель, сове shy;тую вернуться домой, где трава зеленая».
«Где трава зеленая». Эта пасторальная фраза со всеми ее скры shy;тыми смыслами и причиняла боль молодому человеку. Лицо его омрачилось злобной иронией при мысли, что дядя вменил в до shy;стоинство американской траве то качество, которым по сравне shy;нию с европейской она обладает в меньшей степени.
Он понимал, что фраза эта иносказательная. Зелень травы была в ней метафоричной. И метаформа эта была не совсем пас shy;торальной. Потому что в Америке – тут мысль его вновь окраси shy;лась иронией – даже зелень травы оценивается в денежном вы shy;ражении.
Вот это и причиняло ему боль. Задевало за живое.
И он сидел, угрюмо глядя на письмо, – молодой человек, плывущий по лишенному травы океану со скоростью двадцать миль в час, вызывающе настроенный, готовый вступить в ожес shy;точенный спор из-за того, чья трава зеленая.
Юноша этот являлся если не типом и символом того времени, то его приметой. Он был холостым двадцатичетырехлетним аме shy;риканцем. И если не как миллионы соотечественников его воз shy;раста и положения, то уж наверняка как десятки тысяч, отпра shy;вился в Европу на поиски Золотого Руна, а теперь, после года по shy;исков, возвращался «домой». Этим и объяснялись хмурость, сжа shy;тые губы и презрительный взгляд.
Однако в душе наш презрительный герой отнюдь не был так самоуверен, так решителен, так тверд в своем надменном вызове, как могло показаться по его виду. Говоря по правде, он пред shy;ставлял собой угрюмое, одинокое, испуганное, несчастное моло shy;дое животное. Дядя в письме грубовато советовал ему вернуться «домой». Вот он и возвращался «домой», в том-то и была загвозд shy;ка. Потому что он внезапно осознал, что дома у него нет, что поч shy;ти каждый его поступок с шестнадцатилетнего возраста являлся отрицанием того дома, который у него был, попыткой бежать, избавиться от него, начать новую жизнь. И теперь он понимал, что вернуться будет тем более невозможно.
Он знал, что родные озадачены его поведением сильнее, чем он сам. Как большинство американских семей их класса, они привыкли судить о поведении других исключительно по своим местным меркам. И по их критериям поведение его было несу shy;разным. Поехал в Европу. С какой стати? Они удивились, слегка опешили, слегка обиделись. Никто из его родни никогда не «ез shy;дил в Европу». Ездить туда – тут уязвленная гордость подсказала ему слова для выражения их взглядов – хорошо тем, кто может себе это позволить. Хм! Им бы очень хотелось получить возмож shy;ность смотаться в Европу этак на годик. Он что, вообразил себя – или их – миллионером? Молодой человек знал, что «поездка в Европу» была, на их взгляд, исключительной привилегией бо shy;гачей. И хотя их возмутил бы любой намек, что они «хуже» кого бы то ни было, однако в соответствии с моральным комплексом Америки они безоговорочно признавали, что есть поступки, ко shy;торые позволительно совершать богачу, но непозволительно бед shy;няку. Одним из таких поступков являлась «поездка в Европу».
Мысль, что родственники относятся к этому так, гнетущее, приводящее в ярость сознание, что веских доводов для возраже shy;ний у него нет – есть только мучительное ощущение горечи и не shy;справедливости, обостренное тем, что при убежденности в собст shy;венной «правоте», он не может найти никаких внятных доводов против косного мнения, – усиливали его мрачную надменность и озлобленность, мучительную ностальгию, вызванную больше чув shy;ством бесприютности, чем сознанием, что дом у него есть.
И в этом он тоже являлся знакомой приметой того времени: отчаянно тоскующий по дому странник, отчаянно возвращаю shy;щийся в родной дом, которого у него нет, остриженный Ясон, все еще ищущий и неугомонный, возвращающийся с пустыми рука shy;ми, без Золотого Руна. По прошествии лет легко высмеять без shy;рассудство того паломничества, легко забыть героизм того поис shy;ка. Ибо поиск был проникнут духом Ясона, отмечен его реши shy;тельностью.