Не сказав ни слова, Михаил шагнул в сторону от Истомина. Тот крикнул:

— Вернись!

Букреев вернулся.

— Ты что? — спросил директор.

— Так вы же позвали… Увольняйте!

— Кого?

— Я виноват, я отказался принять быков, подвел Дрожкина.

— И тебя можно, — спокойно сказал Истомин.

— А Дрожкина не за что!

Истомин с минуту смотрел с высоты своего роста на Букреева, заговорил:

— Тебе бы в церкви служить. Голос у тебя уж очень звонкий, как у протодьякона. Да и кулак ничего себе. Бабкина-то разделал!

— Подамся в другой совхоз, вон с ним, — указав на незнакомца, проговорил Букреев.

— Все же, за что ты избил-то Бабкина?

— За Дрожкина вступился.

— Вот как! — удивился Истомин. — Не знал… — И вдруг он весело расхохотался. — С тобой, смотрю, Букреев, не пропадешь. Нет, нет!.. Ты говорил, что шофером работал. Давай-ка принимай газик.

— Хорошие шутки.

— А зачем мне с тобой шутить? Хотел я тебя, парень, уволить. Но, смотрю, ты самокритично к себе относишься, и поэтому назначаю тебя шофером директорского газика.

Михаил переступал с ноги на ногу. Верить или не верить директору, серьезно ли это он говорит. На всякий случай спросил:

— Какое наказание за проступок?

— А какое бы ты хотел? — поинтересовался Семен Михайлович.

— Строгача с предупреждением!

— Какое тебе наказание ни дай, Букреев, все равно мало, — сказал Истомин. — Сегодня же сними свою поповскую гриву, чтобы не срамить директора. Завтра выезжаем в трест.

— Правда?.. — Букреев засуетился. — Да я, Семен Михайлович… да я и спать буду в машине!.. Только не смейтесь.

— Выезжаем ровно в семь, — строго сказал директор.

И тогда Букреев окончательно поверил: да, это серьезно.

— А с Дрожкиным как? — спросил он.

— Сними гриву, говорю! — повторил Истомин, отвернулся, сказал, глядя в глаза Денисову: — Вот так и сколачиваешь кадры — охами да ахами. — Он помедлил чуть. — Понятно, не без помощи партбюро…

— Тетка пошла пельмени делать, — задумчиво проговорил Калянс.

— Может быть, — откликнулся Букреев.

— Определенно! А иначе зачем бы мясорубку несла?

— Вон грачи прилетели, скоро пахать.

— Уж столько времени прошло! Ты там с властью имеешь дело. Какие слухи-то?

Букреев, как шофер, имел теперь непосредственное отношение «к власти» и часто наведывался в контору. Туда направлялся он и сейчас, а задержался на улице потому, что встретился с Калянсом.

— Ты о чем? — спросил он.

— О тракторах, конечно.

— Ничего пока не слышно.

Калянс насупился:

— Быть бы в степи, строить бы, а мы прохлаждаемся. Друзьям на завод писать совестно. Что напишешь?

Весна, хотя и медленно, отвоевывала позиции. Теперь ее наступление новоселы ощущали уже во всем: и в посветлевшем небе, и в веселом щебетании птиц, и даже в паровозных гудках, которые звонче раздавались в чистом воздухе. Припекало апрельское солнце, с крыш срывались сосульки, и дробно постукивала возле домов неугомонная капель.

Вместе с зимой ушли и дела: отсортированы семена, закончились занятия на курсах механизаторов, принята последняя партия сборных домов.

Будничной и скучной казалась жизнь степнякам на маленькой станции. Надоело им слоняться по поселку. Ехать бы на Тобол к своим землям. Но не было еще тракторов. Составы с машинами шли днем и ночью мимо Коскуля. Степняки провожали их со смешанным чувством. Каждый поезд говорил об огромной силе, поднявшейся на покорение целины, и в то же время словно бы уносил с собой какую-то частицу надежды. А тут еще радио, словно подзадоривая степняков, то и дело передавало сообщения с новых земель, как сводки с фронтов во время войны. С этих сообщений начиналась каждая радиопередача. Диктор торжественным голосом говорил о наступлении на целину, начавшемся во многих районах страны.

Тракторы для «Степного» давно отправлены с заводов. Но когда они придут? Много уже телеграмм послано в министерство, немало запросов сделано в обком партии.

Денисов каждый день приходил на станцию и ждал, пока диспетчеры звонили по линии и выясняли, где груз для «Степного». И каждый день ему отвечали, что тракторы в пути. Так ему говорили вчера, позавчера, неделю назад. А время уходит.

Теперь Николая Тихоновича больше всего беспокоил отъезд в степь. Он уже довольно близко познакомился с молодежью, знал, на кого опираться, на кого как влиять. И все же он тревожился: не сказалось бы на настроении людей затянувшееся вынужденное безделье.

«Если даже вода будет стоять на одном месте, и та загниет. А тут ничем не занятые парни, давно уже тоскующие по большим делам»… Так в этот раз, сидя на станции, размышлял Денисов, когда диспетчер сообщил, что эшелон с тракторами для «Степного» через несколько часов будет в Коскуле… Денисов сразу же, точно боясь опоздать, пошел в поселок. В пути он уже думал по-другому: «Все со временем утрясется, все будет на своем месте, как в поезде. Сначала в вагонах тесно и неудобно и люди не знают, как себя вести, но состав трогается, люди занимают свои места, и водворяется порядок»…

Букреев и Калянс стояли еще на улице. Денисов увидел их, крикнул:

— Бегите в общежитие, и поднимайте людей. — И, не дав им опомниться, добавил строго: — Да живо! Подходят тракторы.

Время приближалось к полудню, когда новоселы, одетые по-весеннему, собрались на площадке у вокзала разгружать платформы.

Тут были все: и тщедушный Горобец, обычно предпочитавший улице закрытое помещение, и высокий Бабкин, всегда отлынивавший от работы, и толстый Битюгов, на время оставивший контору.

Появился и старик Ровняков в парусиновом плаще поверх ватника, в заячьей шапке. Он протиснулся через плотную шумную толпу к руководителям совхоза, поздоровался с Денисовым.

Тот, пожимая руку, сказал:

— Справились бы без вас.

— Без меня никак нельзя, — заявил Трофим Федорович, самодовольно пощупав усы, и громко, чтобы слышал директор, закончил: — Этих платформ я разгрузил!.. — Он, видимо, не мог вспомнить, сколько именно, махнул рукой. — Э, да что там!..

Подошел Ананьев и доложил, что разгрузку можно начинать.

— Хорошо бы, друзья, сегодня справиться, — сказал Семен Михайлович.

Несколько голосов ответило:

— Справимся!

— Разгрузим, и душа не будет болеть, — авторитетно разъяснил Ровняков.

— Ну, братцы, тогда начнем, — распорядился Истомин.

Мимо станции с пронзительным свистом промчался состав, тоже с новенькими тракторами. Новоселы проводили глазами поезд и, поглощенные одним желанием скорее снять на землю тракторы, направились к платформам.

Дрожкин сегодня особенно торопился. Ему обязательно надо было принять участие в разгрузке машин, которые, верилось, приблизят час его освобождения от неприятных обязанностей водовоза. Он энергичнее, чем когда-либо, поторапливал быков, быстрее обычного двигался сам. Однако Николай опоздал и не был зачислен ни в одну из бригад. Он остановился возле платформы, у которой находилась бригада Калянса, взглядом, полным восхищения и надежды, окинул состав.

— Мать ты моя!

Калянс как бы не понял его восторга.

— Что, Коля?

— Сколько машин!.. Больше, чем у нас в эмтээсе. — Николай присвистнул сквозь зубы. — У, черт! Сила какая!.. Каких они марок?

— Подойди поближе да посмотри, — предложил Калянс, — на тракторах знаки отлиты. Это новые гусеничные дизели, могут тянуть сцеп плугов из десяти корпусов.

— Мы — ветераны, — сказал Дрожкин, подогреваемый желанием участвовать в разговоре.

— Что, что?

— Первыми начнем пахать целину.

— На волах? — съязвил Бабкин.

Калянс поддержал Дрожкина:

— Не унывай, Коля, приходит конец твоей профессии. На Тоболе возить воду не будешь. Волы останутся так, для веселья.

Однако Николай уже надулся и по-медвежьи топтался на месте. Букреев посмотрел на Дрожкина, потер руку об руку, измерил глазами высокого Бабкина: