…Будто и не было неловкого эпизода с Бабкиным. Снова заседание шло, как всегда. Говорил Стесин, присутствующие слушали его. Истомин пыхтел, словно поднимал что-то тяжелое. Почему Бабкин не использовал явное расположение к нему Стесина в свою пользу? Почему он не воспользовался случаем, чтобы напакостить руководителям «Степного»? Парень он, конечно, не глупый. Что же руководило его поступками? Семена Михайловича удивило поведение Бабкина, тревожили необоснованные нападки секретаря райкома.
— Вопрос тут гораздо сложнее, чем кажется, — продолжал Стесин. — Речь идет об игнорировании партийного органа. А в таких делах мы либерализма не потерпим… Даем вам для доклада пять минут.
«Без жертв не обойдется», — думал, направляясь к столу Семен Михайлович. Остановившись, заявил:
— Пяти минут много. Мне остается сказать одно: я не понимаю товарища Стесина и целиком поддерживаю доклад Денисова.
— А нас ваша оценка не интересует, — оборвал Стесин. Истомин на мгновение задумался.
— Только зачем трепать секретаря парторганизации? Я отвечаю за совхоз.
После этого он сел у стола рядом с Денисовым. Тот наклонился к нему, шепнул по-дружески:
— Отвечаешь за совхоз, между прочим, не ты один.
Кто-то предложил:
— Записать им обоим… по строгачу.
Стесин как будто ее решался. Вот он как-то подозрительно покосился на Истомина, на Денисова, развел руками:
— Члены бюро настаивают… Мы должны помочь товарищам по линии райкома. Взыскание — один из видов такой помощи.
Но сцена с Бабкиным не прошла бесследно; вопреки расчетам Стесина, она изменила мнение членов бюро в пользу руководителей «Степного».
— Я возражаю! — сказал Вдовиченко.
— И я возражаю! — поднялся с места начальник милиции.
Стесин окинул выжидательным взглядом сидящих за столом: по поведению членов бюро, по выражению их лиц, по коротким замечаниям он понял, что предложение не будет принято.
— Раз среди членов бюро нет единодушия, оставим вопрос открытым… — Секретарь холодно улыбнулся. — Посмотрим, сумеют ли руководители «Степного» сделать для себя выводы.
Он объявил перерыв, и присутствующие один за другим стали выходить в приемную. Денисов начал собирать со стола свои записки. К нему подошел Вдовиченко, посмотрел через стекла очков серьезными умными глазами, сказал, чуть улыбнувшись уголками губ:
«Крепись, товарищ!»
— Такой выдержит, — подмигнув, весело поддержал начальник милиции.
Председатель райпотребсоюза тоже задержался в кабинете, подошел зачем-то к Стесину. Тот сказал ему:
— Ну ты, брат, хорошо себя вел. Калач, видать, тертый. Выдержка, она везде нужна, а особенно на заседаниях бюро. Иногда и приналягут излишне, но ничего не поделаешь, надо признавать критику. Ты у нас тут школу прошел хорошую.
— Академию, Максим Александрович, — с подъемом подтвердил председатель райпотребсоюза.
Ехали молча.
«Где же все-таки я встречался со Стесиным?» — думал Николай Тихонович… Много лет назад Денисов работал на строительстве. Тогда секретарь райкома часто и запросто бывал у них на производстве и в общежитии. С ним можно было поговорить обо всем по душам, и он хотел этого. Вместе с молодежью он участвовал в шумных дискуссиях, в субботниках и даже на прогулках. Знал всех людей на стройке, постоянно подбадривал и подогревал их. И все бурлило, кипело тогда… Затем он вспомнил завод. У секретаря заводского партийного комитета, старого рабочего, всегда находились для человека и теплое слово и улыбка… Перед глазами Денисова один за другим проходили партийные работники, с которыми ему приходилось сталкиваться… Опять промелькнуло лицо Стесина. Николай Тихонович перебирал в памяти с начала до конца все обсуждение его отчета на бюро райкома. Он вспомнил громкие резкие слова Стесина. Нет, не желанием помочь делу руководствовался секретарь райкома… Потом мысли уносили его снова в дни юности, которые, захватывая и волнуя, наплывали на него из далекой, далекой дали.
Глубокой ночью машина остановилась перед двухквартирным щитовым домом, в котором теперь жил Денисов. Николай Тихонович открыл дверцу, позвал Истомина:
— Зайдем, потолкуем.
Семен Михайлович ловко выскочил на землю.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
На другой день они оба с новой силой почувствовали необходимость встретиться.
Просматривая почту, доставленную самолетом, Денисов обратил внимание на заметку в районной газете, которая критиковала руководителей «Степного» за то, что те отказались взять из старых хозяйств две тысячи овец.
«Нам сдается, — писала газета, — что в грандиозных шагах целинников «Степного» все явственнее обнаруживается, на первый взгляд невидимый, но весьма ощутимый процесс торможения, как будто на них накинута уздечка и кто-то сдерживает их, тянет назад… Животноводство — одна из особо острых, назревших проблем экономики нашего района. Перед щелинными совхозами поставлена величественная задача: достигнуть небывалых вершин в этой важной отрасли сельского хозяйства».
Дальше газета утверждала, что директор совхоза, отказавшись принять овец, показал свое неприглядное лицо консерватора.
«Это ли не торможение? — спрашивал автор и заключал: — Из всего сказанного можно сделать вывод, что неоднократные указания райкома пока не возымели действия на Истомина, а партийная организация совхоза, возглавляемая Денисовым, мирится с создавшимся положением и тем самым попустительствует зарвавшемуся директору…».
Денисов разыскал директора, пригласил его к себе. Переступив порог квартиры, Семен Михайлович машинально потрепал за волосы Леночку и сказал извиняющимся тоном Зинаиде Аркадьевне:
— Вы не обращайте на меня внимания. Пожалуйста, не обращайте. Я всегда кажусь угрюмым. — Он сел к столу.
— Зина, приготовь нам чайку, — попросил Денисов жену.
Николай Тихонович знал, как много тревог на душе у Истомина. Самолюбивый и гордый, директор тяжело переносил мелочные придирки райкома и треста. Денисов позвал его для того, чтобы поговорить о заметке. Он искал, с чего бы начать этот неприятный разговор, и, наконец, спросил, читал ли Истомин газеты.
— Читал, — ответил Истомин, не выдавая волнения.
— И районную?
— И районную.
— Ну и как?
— Что?
— Газеты.
Истомин знал, к чему клонит Денисов, неожиданно для него сказал:
— Хорошие газеты.
Ничего не понимая, Николай Тихонович смотрел с минуту на Истомина, потом передал ему районную газету. Тот отшвырнул ее.
— Пусть убирают к чертовой матери! — Семен Михайлович еще хотел что-то сказать, сделал усилие над собой, но губы, дрогнув, застыли в напряженной улыбке.
— Ты когда в последний раз был в кино? — спросил Денисов.
— Пусть Горобец ходит, мне некогда… Духовным миром интересуешься, секретарь, индивидуальную работу проводишь, заботу проявляешь. Давай, давай!
— Книги читаешь?
— Каждый день, преимущественно перед сном. Прекрасное снотворное. И все такие книги попадаются — раскроешь, и все в ней ясно с первой страницы, размышлениями утруждаться не приходится и спокойно погружаешься в сон…
— Настойчиво работаешь над собой… Ну, а в городки играешь? Давай в воскресенье сразимся.
— Ты смеешься? Не хватало, чтобы я, как Дрожкин да Букреев, в трусах по степи метался.
Зинаида Аркадьевна накрыла стол.
— Тут работа Стесина, — сказал Семен Михайлович, отхлебывая чай. — Только бы дали убрать урожай, а там можно податься и на юг, греть старые кости.
— Вот так, ни с того, ни с сего?
— А как ни с того, ни с сего овец принять? Надо же подготовиться, ну хотя бы чабанов найти… В детстве меня били по рукам и я понимал: за то, что они лезут куда не нужно. Теперь бьют в лицо и не знаю за что. — Семен Михайлович отодвинул стакан с недопитым чаем. — Извините, меня ждут. — Он испытывал сильную усталость и несколько минут боролся с тяжелым оцепенением, как-то сразу охватившим его. Истомин решительно шагнул к порогу и вышел на улицу.