— Поделом смутьянам! Пусть и другим будет в назидание, что для нас превыше всего покой, незыблемость и целостность империи! Расширение наших владений, безопасность границ, превосходство над бьющей себя в грудь Европой, усиление нашего «восточного» кулака куда дороже их крамольной крови, пусть даже они и православные! — Император продолжал сентенции: — Если стены империи дали трещину — надо замазать их — политикой. Штыки и дипломатия! Ловкая политика нам всегда нужна. Но мощь империи не должна убывать. Нет мощи — грош цена и дипломатии. Пусть и здесь, в Петербурге, трепещут перед нами господа послы, и там их заграничные величества и высочества хвост поджимают!

Самодержец, ощущавший порой слабый ропот своей притупленной, оглохшей, задубевшей совести, подобными излияниями пытался заглушить ее голос, оправдывая свое кровавое палаческое усердие высокими соображениями, внушением божественной воли. Кто мог бы высказать ему малейшее возражение? Кому охота была променять тепленькое местечко на сырую темницу? И разве эти избранные и отмеченные царем сиятельное господа отличались совестливостью? По сути, самодержец окружил себя «хором бессовестных», и дирижировал им мановением холеных нервных рук, как бы ему ни заблагорассудилось, манипулировал — хор послушно пел верноподданническую «партию», превозносил венценосную главу. Что там другие, прочие, что Наполеон! — пел хор, и, при виде августейшей польщенной усмешки, подобострастно хихикал, покуда холодный величайший взор вновь не пригвождал их к месту и не затыкал им рты.

Самодержец вырастал перед их взором неким Гулливером, заслонявшим собой все пространство империи. И никто, разумеется, не смел и пикнуть, не смел признаться, что злословящие, перемывающие друг другу косточки дамы и господа, конечно же, не обходят вниманием и императрицу…

Да, внешне порядок вещей не менялся, все шло своим чередом, царь царствовал, политикан политиканствовал, насильник насильничал… Проливалась кровь, остывала, забывалась, — новые потоки лились, захлестывали империю, волна за волной, набивались людьми казематы, камеры, сибирские рудники… Все шло своим чередом, — и ссылки по этапам, и дворцовые балы, жестокие казни и амурные дела…

Пока самодержцу удавалось балансировать на волнах потрясений, приливов и отливов. Но, как он ни оправдывал себя и свою карающую волю, как он ни упивался своим мнимым величием, он не ощущал желанного покоя внутри империи. Он опасался крамолы и мятежей не только на окраинах, но более всего здесь, в Петербурге, где мерещились зловещие тени покушений и возмездия. Как бы крепко ни удерживал бразды монархического правления романовский дом, как бы империя ни прибегала к огню и мечу, ее изнутри подтачивало глухое, нарастающее недовольство. И ныне, в промозглые серые петербургские дни, когда самодержца снедали гнетущие тревожные думы, ему вдобавок приходилось еще и сносить капризные и уязвляющие его самолюбие претензии императрицы.

Он не мог отрешиться от темных и мучительных подозрений на ее счет. Ему становилось не по себе при мысли о ее тайном адюльтере. И усугубляло царские терзания новое подозрение — является ли его сыном тот, которому, видимо, не без наущений матери, не терпится унаследовать трон, — или это незаконнорожденный отпрыск?

В такие мрачные минуты царский взор придирчиво блуждал по лицу наследника — то он представлялся вылитым отцом, то казался совершенно непохожим. Царевич производил на отца противоречивое впечатление, то тверд и надежен, то чужд и подозрителен… И государь склонялся к ужасающей мысли: что, если перед ним совершенное исчадие изощренно сокрытых, бесчестно посвященных императрицей тайному вожделению минут, а в жилах наследника течет чужая кровь!.. Будь возможно раскрыть эти подозрения силой оружия, войной, — царь, кажется, не преминул бы прибегнуть к ней… Но, увы, сила была бессильна перед этим гордиевым узлом! Эту тайну знала одна только императрица. И здесь он не был властен над ней, он, абсолютный монарх, могущественный владыка. Порой, задыхаясь в сомнениях, он вдруг вызывал к себе наследника, осыпая милостями, гладил по густым, черным волосам, пристально заглядывая в глаза, и тот, бывало, встревоженно спрашивал:

— Что с вами, отец?

— Ничего… Я хотел бы знать меру твоих способностей и умственных достоинств, сын мой, — отвечал царь. — Уготовано тебе высокое поприще…

— Право, пока Его императорскому величеству рано думать о покое… Вы не стары, — наследник, следуя наставлениям матери, убеждал отца в отсутствии честолюбивых видов на престол. — И вы могущественны.

Самодержец, снедаемый тягостными сомнениями, вдруг впадал в сентиментальность:

— Сколь бы сильным я ни выглядел, а старости не миновать… Улавливая в глазах расчувствовавшегося отца глухую настороженность, наследник, памятуя а наставлениях, деликатно возражал:

— Не печальтесь, отец… Старость и вы — несовместимы…

— Почему ты так полагаешь?

— Потому, что вы окружены обожанием… безмерным обожанием матери и подданных ваших…

— Гм… безмерным? — Император прятал горькую ироническую усмешку. — Где тебе знать…

— Я это знаю с положительной определенностью! — не уступал Романов-младший.

Император вскидывал взгляд из-под тяжелых, набрякших век.

— Я не вижу еще пользы, которую могу принести вам. Какая вам нужда во мне, неоперившемся отроке…

— Почему ж… тебе уготован высокий жребий… Ты ведь — надежда державы…

— Отечество уповает на вас. Я счастлив у вас учиться.

— Ну, а все же… когда бы ты хотел надеть «шапку Мономаха»?

— Когда я буду достоин этой чести.

«Однако, его не проймешь, — думал царь. — Никак мать его вымуштровала… — И он снова гладил темные завитки волнистых волос. — Так вымуштровала свое чадо, что комар носа не подточит… чтоб не проболтался ненароком о маменькиных аппетитах и уловках… О тайных поползновениях и сговорах… Бедное усердное дитя!.. Ты хочешь уверить меня в своей сыновней преданности, ты хочешь затесаться в мое омраченное сердце, в потемки моих сомнений…»

И после каждого подобного разговора самодержец не только не ощущал облегчения, но и впадал в еще более гнетущие сомнения.

На сей раз императрица, затаившаяся за дверью, неожиданно прервала их беседу, переступив порог с ласковым выражением на лице, и пригласила их завтракать.

Царь позавтракал нехотя, с видимой поспешностью, и после чая покинул стол, собираясь отправиться в Зимний.

Там, во дворце, он обретал привычное ощущение властительной уверенности и несокрушимого могущества.

Старый статс-секретарь, рассматривавший почту, не мог бы с точностью сказать, как встретит царь донесение, в каком настроении и состоянии он вернется от царя. Возможно, Его императорское величество распечатает и просмотрит все пакеты, и распорядится немедля. А может статься, что, пробежав глазами несколько строк, отставит в сторону: «Успеется…»Самодержец, бывало, иной раз сам затребует почту. Случалось, при дурном расположении духа, представленная почта вызывала раздражение:

— Что это они забрасывают меня письмами? Ужели полагают, что я в полном неведении о положении дел?

Статс-секретарь пытался отвести грозу.

— Да-с… — ваше императорское величество. Но кому им писать, как не вам…

— Что ж, на мне свет клином сошелся? — подтрунивал царь, — почему бы не адресовать их к тебе? Почему ты не распечатаешь, не прочтешь сам, что дельно, а что пустое?

— Помилуйте, государь… Я не вправе…

— Почему?

— На этот счет не изъявлена ваша высочайшая воля.

— Разве не довольно изустного слова?

— Я, право, еще не услышал с твердою определенностью…

— Как тебя еще вразумить?.. «Разрешено предварительное ознакомление со всей почтой…» Так, что ли?

— Ваша воля, государь…

— Да, уж моя…

— Я буду поступать так, как угодно вашему императорскому величеству.