«Средняя продолжительность жизни этих несчастных бездомных созданий с момента их вступления на путь порока – примерно 6 – 7 лет. Таким образом, чтобы количество проституток держалось на уровне 60 – 70 тысяч, в Соединённом королевстве этому гнусному ремеслу ежегодно должны посвящать себя не менее 8 – 9 тысяч новых женщин, примерно по 24 новых жертвы изо дня в день, или в среднем по одной в час; если та же пропорция имеет место на всём земном шаре, то общее количество этих несчастных должно постоянно держаться на уровне 1,5 миллиона» (там же, стр. 229).

«Нищее народонаселение растёт одновременно с ростом его нищеты; на крайней ступени обнищания человеческие существа теснятся в наибольшем количестве, оспаривая друг у друга право страдать… В 1821 г. население Ирландии исчислялось в 6.801.827 человек. В 1831 г. оно возросло до 7.764.010 человек, т.е. увеличилось на 14% за 10 лет. В Ленстере, провинции наиболее зажиточной, население увеличилось лишь на 8%, тогда как в Конноте, провинции наиболее нищенской, прирост населения достиг 21% („Извлечение из опубликованных в Англии статистических исследований об Ирландии“. Вена, 1840)». Бюре, «О нищете» и т.д., том I, стр. 36 – 37^{186}. Политическая экономия рассматривает труд абстрактно, как вещь; «труд есть товар»; если цена высока, значит спрос на товар очень велик; если цена низка, значит предложение очень велико; «цены на труд как на товар должны всё больше и больше падать»; к этому вынуждает частью конкуренция между капиталистом и рабочим, частью конкуренция среди рабочих. «Рабочее население, продающее труд, силою вещей вынуждено довольствоваться самой ничтожной долей продукта… Теория труда-товара, разве это не теория замаскированного рабства?» (там же, стр. 43). «Почему же в труде усмотрели лишь меновую стоимость?» (там же, стр. 44). Крупные предприятия покупают преимущественно труд женщин и детей, потому что он обходится дешевле труда мужчин (там же). «Положение рабочего перед лицом того, кто использует его труд, не есть положение свободного продавца… Капиталист всегда волен использовать труд, рабочий же всегда вынужден его продавать. Стоимость труда совершенно уничтожается, если он не продаётся каждое мгновение. Труд не поддаётся ни накоплению, ни даже сбережению – в отличие от подлинных товаров. Труд – это жизнь, а жизнь, если её не обменивать ежедневно на пищу, чахнет и скоро гибнет. Итак, для того чтобы жизнь человека была товаром, надо допустить рабство» (там же, стр. 49 – 50). Таким образом, если труд есть товар, то это – товар с самыми злосчастными свойствами. Но, даже согласно основным положениям политической экономии, труд не есть товар, так как он не является «свободным результатом свободной сделки». Существующий экономический строй «понижает одновременно и цену и вознаграждение за труд, он совершенствует рабочего и унижает человека» (там же, стр. 52 – 53). «Промышленность стала войной, а торговля – игрой» (там же, стр. 62).

Одни только машины, перерабатывающие хлопок, выполняют (в Англии) работу 84.000.000 работников ручного труда [там же, стр. 193].

До сих пор промышленность находилась в состоянии завоевательной войны; «она расточала жизнь людей, образующих её армию, столь же хладнокровно, как и великие завоеватели. Целью её было обладание богатством, а не счастье людей» (Бюре, цит. соч., стр. 20). «Эти интересы» т.е. интересы экономические), «будучи свободно предоставлены самим себе… неизбежно должны столкнуться друг с другом; у них нет иного арбитра кроме войны, а приговоры, выносимые войной, обрекают одних на поражение и смерть, чтобы обеспечить другим победу… Наука ищет порядка и равновесия в столкновении противоположных сил: непрерывная война есть, по её мнению, единственный способ добиться мира; эта война называется конкуренцией» (там же, стр. 23).

«Чтобы успешно вести промышленную войну, нужны многочисленные армии, которые можно было бы сосредоточить в одном пункте и бросать в бой, не считаясь с потерями. Солдаты этой армии выносят возлагаемые на них тяготы не из чувства преданности или долга; они делают это лишь для того, чтобы уйти от неизбежно грозящего им голода. Ни привязанности, ни признательности к своим командирам у них нет. Командиры эти не питают к своим подчинённым никаких благожелательных чувств. Для них эти подчинённые – не люди, а лишь орудия производства, которые должны приносить как можно больше дохода с возможно меньшими издержками. Эти скопления рабочих, всё более и более теснимые, не имеют даже уверенности в том, что их всегда будут использовать; промышленность, собравшая их вместе, даёт им жить лишь тогда, когда она в них нуждается; а как только она может обойтись без них, она, не задумываясь, предоставляет их собственной участи; и рабочие вынуждены предлагать свою личность и свою силу по той цене, которую им готовы ждать. Чем продолжительнее, мучительнее и отвратительнее возлагаемая на них работа, тем хуже она оплачивается; иной раз видишь рабочих, которые, работая с непрерывным напряжением по 16 часов в сутки, едва покупают себе этим право не умереть с голоду» (там же, стр. 68 – 69).

«Мы убеждены – и это наше убеждение разделяют уполномоченные по обследованию условий жизни ручных ткачей, – что крупные промышленные города растеряли бы в короткий срок своё рабочее население, ели бы из соседних деревень не было бы непрерывного притока здоровых людей, свежей крови» (там же, стр. 362).

«Если даже капитал не восходит к грабежу или мошенничеству, то всё же необходима помощь законодательства, чтобы освятить наследование» (Сэй, том I, стр. 136, примечание^{187}).

«Человек, наследующий крупное состояние, непосредственно не приобретает тем самым политической власти. Та сила, которая непосредственно и прямо переходит к нему с этим владением, есть сила покупательная, право распоряжаться всем трудом других или всем продуктом их труда, имеющимся в данное время на рынке» (Смит, том I, стр. 61).

«Определённое количество накопленного и отложенного про запас труда» (Смит, том II, стр. 312).