Махмудов не нашел, что возразить против этого довода.

Оживленные голоса на улицах деревни заставили Кесу, уже несколько недель скованного жестоким приступом застарелого ревматизма, подняться с постели, подойти к двери. Он увидел свою двоюродную сестру, тридцатипятилетнюю вдову Гюльэтэр, которая подходила к его дому (приземистой хибаре в одну комнату), окруженному зарослями густого бурьяна.

— Что происходит в деревне, сестрица? — начал допытываться Кеса, когда Гюльэтэр вошла в дом.

— Жернов везут… Сам знаешь, всегда так: этот хвастун Годжа-киши любит поднять шум на весь свет!.. И еще говорят, будто к нам приехал какой-то большой начальник…

Кеса принялся упрашивать сестру, чтобы она сходила и узкала точно, кто приехал. Гюльэтэр ушла.

Эта рано состарившаяся, безвременно увядшая женщина, мать двоих сирот, была единственным человеком, кто не отвернулся от Кесы, пришел на помощь в трудный для него час. Возможно, если бы не она, Кеса не выжил бы. Еще неделю тому назад он был настолько плох, что не мог пошевельнуть рукой, поднести ко рту ложку с рисовой кашей. Мало-помалу болезнь сдавалась, и в последние два дня Кеса начал даже высовывать нос из дома на улицу.

Когда-то, лет пятнадцать назад, Кеса был немного влюблен в Гюльэтэр. Он даже неоднократно намекал ей о своем чувстве, но до официального предложения дела не довел. Гюльэтэр подождала-подождала, а потом, боясь навеки остаться в девицах (ей уже перевалило за двадцать), вышла замуж за пожилого мельника из соседней деревни Ардыджлы. «Какой ни есть, а все-таки муж!..» — рассудила она. Старик жил недолго, однако, уходя в царство небесное, успел все-таки оставить в память о себе двух хилых, рахитичных детишек, двух сынков. Привязав одного младенца к спине платком, другого держа на руках, неудачница вдова вернулась в Дашкесанлы. Поселилась в родительском доме, убогой глинобитной хибарке, отдав всю себя воспитанию сыновей. Но и в этом деле ей не повезло. Сыновья росли бестолковыми. Достигнув отроческого возраста, начали обижать мать, ни во что не ставили ее, помыкали ею, как хотели.

Бедная женщина, чувствуя, что «любовь» сыновей и впредь не предвещает ей ничего доброго, мечтала обрести себе хоть какую-нибудь защиту от них. Когда в деревню неожиданно вернулся Кеса, ее «первая любовь», эта мечта обрела более реальные контуры, хотя ее тяжело больной двоюродный братец в это время был ближе к воротам деревенского кладбища, чем к столу сельсовета, где теперь по новым правилам, без моллы и Корана, скреплялись брачные узы.

Однако строптивый характер эгоистов сыновей не подавал надежд на перемены к лучшему в ее жизни, и поэтому Гюльэтэр все-таки склонялась мысленно к семейному союзу с Кесой. «Он свой, близкий, родной человек!.. — рассуждала она. — Как-никак сын моего дяди, двоюродный брат!.. Он меня всегда защитит!..» Гюльэтэр ухаживала за больным, готовила ему еду, убирала в доме и выполняла все другие, часто довольно неприятные обязанности больничной сиделки.

Гюльэтэр вернулась довольно скоро. Кеса к этому времени уже опять лежал в постели.

— Ну, сестрица, узнала? — спросил он нетерпеливо, едва Гюльэтэр закрыла за собой дверь. — Кто приехал?

— Узнала, узнала, братец! — оживленно затараторила женщина. — Все узнала, как ты просил! Для тебя я все и всегда готова сделать!..

— Так кто же приехал к нам? Говори скорее, не тяни, прошу тебя! взмолился Кеса.

— Демиров…

— Демиров?! Сам Демиров?! Наш райком?!

— Он самый.

Лицо Кесы запылало. Взволнованно забилось сердце. «Зачем приехал Демиров?… Что случилось?… Может, председатель Годжа-оглу совершил какое-нибудь противозаконие?… Может, Демиров приехал снять главу колхоза, свергнуть?! Но кого тогда назначат на его место председателем?…»

Гюльэтэр прервала мысли Кесы самым прозаическим образом:

— Братец, а где кастрюлька? Ты съел кашу, которую я сварила тебе утром?

— Поел немного, — ответил Кеса.

— А почему не всю? Ты должен много есть, братец, иначе совсем ослабнешь…

— Пусть ослабну!.. — капризно сказал Кеса. — Пусть подохну!.. К черту все!.. К дьяволу!..

— Упаси аллах, братец!.. Упаси аллах!.. — запричитала женщина. — Зачем ты так говоришь?! Ведь я тебя так же уважаю, как и твоего покойного отца, моего дядю Гулалы! Ты же знаешь, что у меня никого больше нет, кроме тебя!.. А ты так говоришь!.. Побойся аллаха!.. Ты должен много есть, тогда ты окрепнешь, поправишься и опять пойдешь на свою службу!.. Ведь ты немаленький человек в районе! Сам исполком приезжал навестить тебя… этот… как его?… Субханзаде… Субханверзаде… или как его там?… Не могу выговорить… А когда он уехал, по деревне пошли всякие слухи…

Кеса заерзал под рваным, нечистым одеялом, приподнялся на локтях, оторвав голову от подушки.

— Что же говорят люди?

— Да всякое…

— Что именно? Говори поскорее, женщина! Не томи душу!

— Говорят: Кеса большой человек. Не будь это так, к нему не приехал бы сам исполком!

Надо сказать, что после того как некоторое время тому назад Субханвердизаде побывал в Дашкесанлы и навестил больного Кесу в его жалкой лачуге, Гюльэтэр начало распирать от гордости. Судача с соседками, она превозносила до небес своего братца, похвалялась будущим муженьком.

— А что еще говорят обо мне? — поинтересовался Кеса. — Расскажи, пожалуйста, сестрица!..

— Говорят, Кеса опять поднимется в седло, возьмет в свои руки власть! — В голосе Гюльэтэр прозвучало нескрываемое ликование. — Ну и другое тоже говорят… Завистников много! Болтают всякое… Особенно эти из рода Годжи-киши, да накажет их аллах!.. Старик и его родичи никогда не были в Дружбе с нашим родом. Не были и не будут!

— А что говорит сам Годжа-киши, женщина? Знаешь, наверное? Что болтает обо мне?…

— Знаю. Говорит: Кеса — шайтан, доносчик, кляузник!.. Будь он неладен этот Годжа-киши!.. Не могут люди из его рода вынести чужой славы, не хотят, чтобы человек не из их рода сверкал!.. Сами хотели бы затмить солнце!

— Что еще они говорят?

— Говорят: Кесу надо выгнать из деревни, Кеса — зараза для дашкесанлинцев! Враг, братец, всегда говорит по-вражьи… Они хотели бы, чтобы вся власть находилась в их руках. Они злятся, что из нашего рода, гулалинского, вышел большой человек — ты, Кеса!.. Ты — у них бельмо на глазу! Они страшно мучаются оттого, что ты, Кеса, стражем стоишь у больших дверей всего нашего района!.. Очевидно, они сами хотели бы захватить в свои руки те двери! Они думают: почему ключ от этой двери власти должен находиться в руках Кесы?! Этим ключом, считают они, должны владеть они сами!

Губы Кесы искривились, он презрительно усмехнулся, произнес тихо и желчно:

— Если бы они могли, они овладели бы ключом даже от двери самого аллаха!.. Что ж, пусть попробуют!.. Пусть попробуют подступиться к двери аллаха!.. Но если я не умру — мы посмотрим, чья возьмет! Посмотрим!..

— Ах, братец, ради всевышнего, не говори о смерти! — слезливо взмолилась Гюльэтэр. — Не пугай меня!.. Я не переживу этого!.. Пожалуйста, братец!.. Ради аллаха!..

По лицу женщины потекли обильные слезы. Кеса отвернулся к стене, прохрипел:

— Кастрюльку с кашей унеси, душа не принимает… К черту все!.. Подохнуть бы!..

Гюльэтэр заплакала навзрыд. Кеса прикрикнул на нее:

— Перестань!.. Ступай отсюда, женщина!.. Мешаешь мне думать… Надоела со своими слезами!..

Гюльэтэр тотчас примолкла, взяла с табуретки кастрюлю с остатками каши и, шмыгая носом, тихо вышла.

Кеса остался один в темной комнате. В возбужденном мозгу рождались картины недавнего прошлого…

Вот он, всемогущий Кеса, правая рука самого председателя райисполкома (да что там рука — шея, про которую сказано: «Куда шея захочет — туда и повернет голову!»), вот он стоит в приемной у двери кабинета Гашема Субханвердизаде, а посетители со страхом, мольбой в глазах, с благоговением смотрят на него, хотят заручиться его благосклонностью.