— Как же она тогда оказалась у вас в хурджупе?

— Я взял ее для вас, — просто ответил молодой человек. — Знал, что в горах будет прохладно. — И, протянув руку, сказал:- Давайте, Рухсара, ваш чемоданчик, пусть Сакил помогает нам, потрудится. — Девушка молча повиновалась, а Хосров, укладывая чемоданчик в хурджун, продолжал: — Конь идет за нами и, наверное, удивляется, думает: почему это они, странные люди, не сядут на меня? — Он ласково похлопал Сакила по шее: — Верно, дружище, удивляешься? — Помолчав, добавил шутливо: — Ничего, погоди, придет и твой час — сядем на тебя!.. А пока, Сакил, наслаждайся природой, любуйся лунной ночью, дыши горным воздухом!.. Тебе это тоже полезно, как всякому живому существу!

Они снова двинулись. Приглушенный расстоянием гул Акеры походил на монотонную песню. До реки было более полукилометра.

«Он взял безрукавку специально для меня, — думала Рухсара. — Какой молодец!»

Ей было и неловко, и в то же время приятно, что о ней позаботились. Пожалуй, больше приятно, чем неловко. Она ощущала, как к сердцу ее подступила теплая волна, порожденная чувством признательности к Хосрову.

И девушке вдруг вспомнился день, когда ее вызвал к себе на допрос следователь прокуратуры Алияр…

Она, униженная, оскорбленная, растерянная, сидит, как преступница, на табурете посреди комнаты, а он, следователь Алияр, плешивый, неприятный, с серым, испитым лицом, блудливыми, маслеными глазками, задает ей вопросы, стучит костяшками пальцев по столу, одергивает ее, покрикивает на нее, называет ее то «гражданкой Алиевой», то «обвиняемой» — допрашивает ее. Затем он вызывает «свидетелей» ее «преступления» — больничного завхоза Али-Ису и исполняющую обязанности заведующего райздравотделом Гюлейшу Гюльмалиеву, которые «изобличают» ее, а в действительности клевещут, льют на нее всякую грязь и в конце концов подписывают акт, где говорится, что «…секретарь исполкома Абиш Алепеш-оглу по ночам тайно гулял с Рухсарой Алиевой, она же Сачлы…» и что «…во время любовной игры Абиш порвал шелковую кофточку Рухсары…» и так далее и тому подобное. Она оправдывается, говорит, что все это ложь, — ей презрительно смеются в лицо, издеваются над ней, оскорбляют ее… Сломленная, повергнутая в отчаяние, она плачет — над ней продолжают измываться, ей грозят обыском, да еще при участии понятых… Она начинает умолять Алияра, просит не ходить к ней домой, не производить обыска (ведь кофточка действительно порвана и лежит в ее чемоданчике под кроватью; та самая кофточка, которую разорвал на ней пьяный Гашем Субханвердизаде, когда она отбивалась от него в его доме), в отчаянии протягивает к следователю руки, признается: «Да, кофточка порвана, но я не знаю никакого Абиша!» Алияр ехидно ухмыляется, заявляет ей: «Оставим на время вопрос об Абише в стороне!.. Вы, гражданка Алиева, безусловно, виновны в лживых показаниях, вы хотели направить следствие на неверный путь, вы пытались обмануть представителя государственной прокуратуры… Вас следовало бы арестовать, но я отдам вас на поруки, если кто, конечно, согласится поручиться за столь лживое, коварное существо!» И тогда стоящий у двери Хосров, вызванный затем, чтобы сопровождать следователя в больницу для произведения обыска в комнате «гражданки Рухсары Алиевой», неожиданно вступается за нее: «Готов взять баджи на поруки!» Алияр выходит из себя, пытается запугать молодого человека, отчитывает: «Занимаемая тобою должность не дает тебе такого права, к сожалению… Вы обязаны преступников привлекать к наказанию, а не выпускать их на свободу!» Хосров продолжает защищать ее, возражает следователю: «У меня есть гражданские права. А кто преступник — еще надо доказать! Весь город любит Рухсару-ханум, верит ей, люди толкаются, чуть не дерутся, чтобы попасть на прием к ней». Затем взбешенный следователь звонит по ее просьбе жене Мадата Афруз-баджи, и та тоже присоединяется к Хосрову в его заступничестве за нее…

Рухсара вспоминала это, как кошмарный сон. К горлу ее подступил комок. Не так уж давно все это было. Девушка сказала тихо, но с чувством:

— Знаете, Хосров, я вам очень благодарна!.. Очень признательна! И не только за эту безрукавку… До конца моих дней буду помнить то, что вы сделали для меня…

Хосров, тотчас поняв, что имеет в виду девушка, негромко отозвался:

— Напрасно вы благодарите меня, Рухсара. Тогда там, в кабинете Алияра, я не сделал для вас ничего особенного. Каждый честный человек поступил бы точно так же на моем месте.

Рухсара, взволнованная неприятным воспоминанием, перебила его:

— Поймите, Хосров, вы, как друг, протянули мне руку помощи в трудную для меня минуту!.. Может быть, самую трудную в моей жизни, когда я, можно сказать, тонула, шла ко дну, захлебываясь и пуская пузыри…

Хосров почувствовал, как сердце в его груди приятно замерло, а затем сильно заколотилось.

— Честное слово, Рухсара-баджи, вы переоцениваете мой «подвиг»! — сказал он, пытаясь за шуткой скрыть свое смущение и невольную радость.

— Нет, нет, нисколько не переоцениваю! — продолжала девушка горячо. — Вы, Хосров, не дали мне разувериться в людях!.. Вы встали на мою защиту в тот момент, когда многие от меня отвернулись…

Молодой человек мягко возразил:

— В этом я никак не могу согласиться с вами, Рухсара. Вы говорите: многие от вас отвернулись. А назовите мне этих многих! Кто они, конкретно? Ну, называйте!..

— Гюлейша, например… — ответила Рухсара, не задумываясь.

— Первая распутница в городе! — бросил с презрением Хосров. — Все это знают. Извините меня, конечно, Рухсара, что я так говорю об этой женщине, но я не могу не быть откровенным с вами. Будь сейчас Гюлейша здесь, я сказал бы ей в лицо то же самое. Такие, как она, только позорят весь женский род! Просто надо радоваться, что она вас невзлюбила, что вы с ней оказались, как говорится, на разных полюсах… Волчица потому и воет на луну, что луна светлая!.. Как вы, Рухсара, можете переживать оттого, что не пришлись по душе ей, дрянной, грязной особе?.. Кроме того, не забывайте: это Гюлейша видела и видит в вашем лице угрозу своему благополучию. Она, я уверен, не перестает ни на минуту думать: «Завтра меня лишат заведования больницей, поставят на мое место этот бакинский кадр — Рухсару Алиеву!» Надеюсь, Рухсара, Гюлейшу Гюльмалиеву вы уже сами давно раскусили и отлично понимаете без моих разъяснений, почему она клеветала на вас.

— Ну, допустим, — согласилась Рухсара. — А Али-Иса?.. Почему он оказался с Гюлейшой заодно, почему подтвердил ее ложь и клевету? Как он мог так подло врать?! Ведь он — старик, стоит одной ногой в могиле!..

— Али-Иса — трус! — произнес с усмешкой Хосров. — В народе про таких говорят: труслив, как заяц, блудлив, как кошка, хитер, как лиса! Он всегда держит нос по ветру. На его глазах из районной больницы выдворили многих молодых врачей, приехавших в наш город по назначению. У нас это называется: подвязать ведро к телеге. Это делал Беюк-киши Баладжаев, не без помощи все той же Гюлейши. Али-Иса, когда требовалось, помогал им. Так было при прежнем секретаре райкома. Но времена меняются! Али-Иса же пока еще не понял этого. Хосров помолчал, думая о чем-то своем, затем сказал внезапно резко, будто обращаясь к кому-то: — Ничего, скоро этому придет конец!.. Очень скоро!..

— Но вы все-таки объясните мне, Хосров, почему этот старик лгал? спросила возмущенно Рухсара. — Что его заставляло? Что я ему сделала плохого?.. Ведь он завхоз, он не может бояться, что я займу его место!

— Этого Али-Иса не боится, — согласился Хосров. — Он боится другого: дрожит за свою шкуру! — Снова в голосе молодого человека прозвучали гневные нотки.

— Не понимаю вас, Хосров. При чем здесь шкура этого старика? Вы говорите загадками.

Некоторое время они шагали молча. Позади размеренно цокали подковы коня по каменистой дороге.

— Все очень просто, Рухсара… — Хосров опять помолчал. — И в то же время все довольно сложно, вернее — запутано.

— А вы объясните мне, Хосров! — попросила девушка. — Пожалуйста!