— Ну, знаешь, это не утешение.

— Выполнение бюджета я беру на себя, — самоотверженно заявил Гашем. — А ты отправляй-ка всех работников в горы, да и сам собирайся по знакомым тропам путешествовать где-нибудь подальше. Прояви себя в аулах, на деле, в колхозе.

Мадат покорно кивнул.

«Редко посаженная репа слаще густоветвистой», — с хитрецой сказал себе Субханвердизаде и продолжал:

— Без тебя я здесь вырву эти мерзопакостные интриги с корнем, со всеми отростками, сожгу на костре, чтоб весь мир увидел, как мы расправляемся с клеветниками! — Подумав, он добавил: — Райком комсомола в полном составе тоже гони в горы!..

Против воли Мадат усмехнулся: у Субханвердизаде — острый ум… Вот этого отрицать нельзя: умница.

— Значит, поезжай и не волнуйся! В обиду не дам.

Мадат ушел, немного приободрившись.

Проводив его недобрым взглядом, Гашем скривил плоские бесцветные губы: «Похоже, что Демиров хочет сделать тебя, братец, председателем исполкома… Ну, не бывать этому, не бывать!» И зычно протрубил:

— Эй-эгей, Кеса, тащи сюда Худакерема!

Уже проведавший о неприятной телеграмме, председатель районного отделения Общества безбожников Мешинов ступил в комнату робко, заранее придав лицу беспросветно унылое выражение.

Субханвердизаде распекал его за бездеятельность с такой яростью, так оглушительно, что подслушивающий за дверью Кеса беззвучно хихикал в кулак, решив, что теперь-то Гашем окончательно лишит Худакерема доверия.

— Немедленно усилить мобилизацию денежных ресурсов! Любой ценою заставить колхозников подписываться на заем! — отрывисто распоряжался председатель.

Однако далее события развивались совсем не так, как ожидал Кеса. Уже через минуту Субханвердизаде и Худакерем о чем-то шептались, и как ни напрягал слух безбородый на терраске, услышать ничего не удалось…

— Имей в виду, что Заманов собирает на тебя материал, говорит, что будь председатель Общества безбожников на своем месте, то фанатизм и суеверия не могли б так распространиться в нашем районе! — подзуживал Гашем собеседника. А если сберкасса в этом месяце провалит план финансовых накоплений, то твое дело — труба!.. Заманов только и твердит в райкоме, что исключительно по вине Худакерема в горах стало меньше руты[34].

— По анкетам в районе свыше трех тысяч безбожников! — сказал Мешинов.

— Э, кому нужны твои анкеты! — цыкнул на него Гашем. — Этот, Заманов в корне отрицает твою плодотворную деятельность. Он считает, что в борьбе с суеверием и религиозным фанатизмом нужно беспощадно применять силу. Дубинкой нужно орудовать!.. Уговорами не поможешь. И кроме того, у Заманова имеются против тебя материалы, — разжигал Субханвердизаде легко воспламеняющегося Худакерема.

— Ха, я чист, как горный снег! — отмахнулся Худакерем.

— Да, для меня, но не для Заманова… Этот интриган говорит, что партбилет Мешинова полон загадок!

— В партбилете красного партизана — загадки? — Худакерем то бледнел, то краснел.

— И партийный стаж будто поставил сам, и партизанское Удостоверение сам состряпал! — колол шилом извивающегося Мешинова Субханвердизаде. — Да ты не бойся, я не позволю, чтоб какие-то вороны ощипали нашего сокола!.. Заманов боится, что ты затмеваешь его своей революционной принципиальностью, вот и подвешивает на шею тебе бубенцы!

Худакерем взмахнул кулаками так, словно бросал вызов всему земному шару.

— Мы проливали кровь, создавали государство, установили диктатуру, а теперь всякие замановы-мамановы!.. Мы громили колчаков и Деникиных, а эти мне замановы нежились в объятиях своих толстых жен!

Субханвердизаде раскатился мелким ядовитым смешком.

— Что было, то прошло!.. Так уж получается, брат. Семеро с ложкой, а один с сошкой. И если мы, красные партизаны, не объединимся, не сохраним единства, то такие карьеристы, как Заманов, нас истребят одного за другим. Но вообще-то ты не тревожься, я заступлюсь, а теперь надо браться за распространение займа. Лозунг: в каждом колхозном доме — облигация!

— Кулаков бы надо заставить в первую очередь подписаться да внести деньги! — предложил Худакерем.

— Ну-у, много ли у нас кулаков-то? Это все выдумки Заманова: кулаки, кулаки… — брезгливо протянул Субханвердизаде. — Говорю: стучись в каждый деревенский дом, бери хозяина за шиворот, вытряхивай ему карманы!

Председатель райпотребсоюза Бесират Нейматуллаев в эти дни наблюдал за перевозкой товара со станции железной дороги в городок. Он всегда лично следил за разгрузкой и погрузкой, неотлучно сопровождал караван в пути, то ругался с возчиками, то угощал их водкой. Друзьям он объяснял так: «Свой глаз алмаз».

И действительно, ни на станции, ни в дороге, ни на базе обычно ничего не пропадало. Благодаря этому Нейматуллаев прослыл рачительным хозяином, «красным купцом».

— Да, да, товарищи, наш кооператив не знает ни усушки, не утруски! победно восклицал на совещаниях Бесират, а когда в зале раздавались дружные рукоплескания, скромно, но с достойным видом раскланивался.

Но внимание Нейматуллаева было поглощено не этими хлопотливыми, но несложными делами, а установлением дружеских отношений с ответственными работниками района.

Если прибывал на работу новый прокурор, или финансист, или инженер, прокладывавший в горах дорогу, то Нейматуллаев незамедлительно посещал приезжего на квартире, грустно озирал пустую комнатку, чемоданы и узлы, сваленные грудой на полу, и горько усмехался.

— Преклоняюсь перед энтузиазмом, товарищ! Ценю ваше бескорыстие! — говорил он, часто мигая, словно собираясь заплакать от умиления. — Но все-таки жить в таком сарае высокопоставленному государственному деятелю непристойно… Ведь к вам супруга скоро приедет с детишками! Нет, нет, я не допущу такого надругательства над лучшими кадрами района.

И если новоприбывший не отличался проницательностью, не чувствовал подвоха, не дорожил своим добрым именем, то уже к вечеру квартира его была чисто вымыта и выскоблена кооперативными уборщицами, заставлена добротной мебелью, шкафы были набиты посудой.

Да, Бесират был ловок, бдителен, умел вовремя закрыть брешь и с наличностью в кассе, и с товарами на базе, и пользовался неограниченным доверием, и благоденствовал, жил припеваючи, да еще кое-что откладывал на черный день.

Жена его Мелек Манзар-ханум усиленно скупала золотые монеты, золотые часы, золотые браслеты и пояса, и все эти сокровища умный Нейматуллаев хранил в сундуке, разумеется, не у себя дома, куда могли нагрянуть с обыском, а у свояченицы-ворожеи, живущей в неприметном домике, обнесенном высокой каменной оградой.

Вернувшись сегодня со станции, Бесират заглянул на минутку в правление, подписал кое-какие срочные бумаги, обошел магазины, амбары, склады, узнал о затянувшейся болезни Субханвердизаде, дал не очень-то скучавшей в его отсутствие Мелек Манзар-ханум указания о неотложных делах…

И, надежно спрятав под пальто отрез дивного шевиота, нахлобучив на глаза папаху, он отправился в гости, невзирая на разбушевавшуюся непогоду. На улице было грязно, скользко. Водосточные трубы выбрасывали ему под ноги пенистые потоки. Густой непроницаемый туман закутал горы. Лишь раскидистые дубы-великаны стояли, не теряя обычного достоинства: тугие капли дождя скатывались по их шатрам, не успевая проникнуть в листву.

Благоразумный Нейматуллаев решил сперва навестить Кесу, дабы выведать свеженькие новости, осведомиться о здравии хозяина: пришло ли долгожданное улучшение или таинственная болезнь все еще не отступает?

Забившись в свою каморку, Кеса под дремотное мурлыканье раскинувшегося на подушке кота упражнялся в умении подписываться, скреплять подписью циркуляры и документы того учреждения, которое ему предстояло в ближайшем будущем возглавить… Мастерство, художественность начальнической подписи, по мнению Кесы, являлось основой служебного авторитета ответственного работника.