На деревянной крутой лестнице она вплотную столкнулась с Гашемом Субханвердизаде. На нем была серая шинель, фуражка нахлобучена на холодные, как льдинки, глаза.

— Я спутница жизни Абиша, — сказала с замиранием сердца Карабирчек: в разговоре с посторонними не принято именовать себя женою. Ей показалось необходимым пояснить: — Вашего бывшего секретаря Абиша!..

Гашем давно поджидал, что к нему придет с униженными мольбами та ладная, крепкая, румяная и свеженькая женщина, на какую он заглядывался еще в прошлом месяце. Сейчас он разочарованно передернул плечами: перед ним стояла поблекшая, с ввалившимися шершавыми щеками, с покрасневшими от бесконечных слез очами Карабирчек.

«Не стоит возиться», — безжалостно подумал Субханвердизаде и спросил металлически звякнувшим голосом:

— Так что же вам угодно?

— Я пришла узнать, в чем же вина Абиша? — боязливо глядя на него, сказала Карабирчек.

Субханвердизаде не выспался, настроение у него было прескверное.

— Спроси у прокурора, ему положено охранять советские законы! — И без того кислое выражение лица Субханвердизаде сменилось гримасой злости.

— Разве есть такие законы, чтобы бросать в тюрьму невинного?

— А разве есть законы, разрешающие взламывать стальную кассу?

— Да он же больной, у него голова не в порядке, ночами, Баллах, сам с собою разговаривал! Он места себе не находил последнее время, страшился чего-то…

— Страшился кары за свои злодеяния, ай, женщина! — раздраженно крикнул Гашем. — Он же «элемент», сын «элемента», вы, может быть, об этом и не подозревали, но нам-то все известно досконально!.. Пустите, мне нужно идти на работу. И вообще эти разговоры излишни. Несомненно одно, сын злодея, кяфир Абиш ниспроверг в бездну, в неизбывную беду и тебя, и ребенка. Теперь слово принадлежит закону.

И, жалея, что на крыльце в саду его дома не было в этот момент слушателей, грубо оттолкнул болезненно застонавшую Карабирчек и с деловым видом направился в исполком.

Выйдя с завхозом из здания райздравотдела, Сарваров искоса оглядел улицу не подслушивают ли прохожие — и возмущенно зашипел:

— Эти документы превратить бы в расплавленный свинец да залить им твою глотку!

— Послушай, за что? — изумился Али-Иса.

— Аферист, пройдоха в потертой папахе! Клянусь, если не отдашь половину того, что числится в квитанциях, выдам тебя на растерзание прокурору!

Без лишних слов Али-Иса похлопал себя по карману:

— Столько не наберется, всего-навсего две тысячи… Сарваров метнул на него подозрительный взгляд.

— В прошлом году ты, гадина, надул меня, но я стерпел, вот сегодня пощады уже не будет.

— Клянусь твоей жизнью!

— Э, поклянись своей… Я выдам тебя Худикерему, а с ним как известно, шутки плохи!

Али-Иса пригорюнился: весь район знал, что Мешинов действительно кристально чист душою, и предлагать ему взятку было бы наивно…

— Мен олюм, почему, ты кладешь хлеб на свои колени, а не в торбу? развязно спросил он ревизора. Топтать сапожищами хлеб-соль как-то неприлично!.. Шариат не позволяет. Может, я тебе еще пригожусь?

— Две и еще две, — решительно потребовал Сарваров. — Сколько лет я тебя щадил!

— Так ведь столько лет ты получал от меня мзду, — безбоязненно возразил Али-Иса.

Приятели еще раз внимательно посмотрели по сторонам и вошли в чайхану, темным коридорчиком проскользнули в горницу для особо почетных гостей.

Появившись впервые после продолжительной болезни не службе, Гашем сразу же кинулся к сейфу, отпер дверцу, выхватил хищным движением дело Абиша Алепеш-оглу. Ему нужно было удостовериться, что не попал впросак, что есть незыблемые основания привлечь секретаря к судебной ответственности за контрреволюционные деяния.

В эту минуту без стука в кабинет ввалился Сарваров с тяжелым мешком за спиною. Шумно отдуваясь, он спросил:

— Куда ж сложить эту ношу?

— Да вот хоть сюда! — Субханвердизаде показал в угол комнаты. — Как, удалось захватить всю документацию?

— Пока еще неизвестно, но мы старались, старались…

— Ну-ка, давай сюда ведомости на зарплату.

— За какой год? Я изъял ведомости за тридцатый, за тридцать первый, за половину нынешнего, тридцать второго. — И, развязав мешок, ревизор вынул несколько папок.

Председатель начал перелистывать страницу за страницей.

— А этот глухарь — весьма дельный счетовод, аккуратно ведет делопроизводство, — признал он, проглядывая вереницы цифр, нанесенных бисерным почерком Валиахада. — Он что же, правая рука доктора Баладжаева?

— Да кто их знает! — Сарваров не собирался сразу открывать карты. Бывает, что и в тихом омуте черти водятся.

Субханвердизаде кивнул то ли в знак согласия, то ли отпуская ревизора и углубился в ведомости.

Минуту спустя Сарваров на цыпочках удалился…

Не оборачиваясь на телефонные звонки, рявкая на лезущих в кабинет посетителей, Гашем с полчаса сосредоточенно работал, выписывал себе в блокнот какие-то заинтересовавшие его цифры.

Вдруг перед его столом вырос седоусый, с коричневыми от загара щеками почтальон.

— Тебе чего? — свел брови Субханвердизаде и уже указал повелительным жестом на дверь, но старик сунул ему под нос извещение и молча вышел.

«Ввиду отказа адресатов получить означенные деньги перевод возвращается по месту отправления».

Гашем дважды прочел эти строки и на мгновение запутался, уже не разбирал, где он находится — под землей или на земле… Оказалось, что испытанные не раз приемчики не помогли, что вышла осечка, что наладить сердечные отношения с первым секретарем райкома и начальником ГПУ не удалось. Пожалуй, он вызвал в них подозрение, ему явно не доверяли! Захлопнув с треском папку, Гашем задумался. «Огонь тушат водой… Солнце расплавляет лед. Стекло режут алмазом… А врага заставляет умолкнуть навсегда лишь сырая могила! Да, да, рано или поздно, а мы столкнемся лицом к лицу…»

И он крепко сжал руку в кулак, будто ухватился за рукоять кинжала.

Помещение сберкассы, выходившее окнами на застекленный балкон, было в этот день до предела набито посетителями. Гремели костяшки счетов, надрывно звенел телефон: один сдавал Деньги, вслух пересчитывая замусоленные бумажки, другой проверял облигации и прятал в карман полученный выигрыш, третий заглянул сюда из любопытства, но тоже толкался, громко разговаривал. Словом, «ухо не слышало того, что произносили соб-^твенные уста».

— Пошли аллах всего хорошего советской власти, — радовались выигравшие по очередному займу. — Стоимость облигации да еще выигрыш, вот и получилась уйма денег!..

— Клянусь твоей жизнью, тот злодей, сын злодея, который только что стоял рядом, выиграл ровно три тысячи! — негодовал какой-то завистник. — Смотри, он пулей вылетел отсюда!

— Да, этот счастливчик ловко разделался с нуждою!

— А мне вот совсем не везет, — жаловался кто-то заунывным тоном, — прихожу сюда, прихожу, выкладываю на стол все облигации, и ни на одну не выпало даже копейки! А девушка-кассир еще успокаивает: «Значит, твой номер удостоится в следующем тираже». Вот до сих пор и удостаиваюсь.

— Знаешь, я покупал все займы без исключения, когда просил сельсовет, сказал крестьянин в красных джорабах на кривых ногах. Голова его была повязана платком, из-под папахи рожками торчали углы. — Вчера жена стала разбирать сундук, вытащила ворох облигаций и пристала: проверь да проверь в городе… Я отнекивался, но разве с женщиной сговоришься? Проснулся сегодня с петухами и пустился в путь… Так волновался, что все время держал руку у сердца… Пришел, проверил — бац, пятьсот рубликов чистого выигрыша!

За широким столом у окна сидел Худакерем Мешинов. Время от времени он сердито кричал:

— Эй, послушайте, не галдите на все учреждение! Здесь же государственная сберкасса, а не базар, где вы приторговываетесь к телушке и болтаете, что придет на ум!

На минуту посетители утихали, а затем опять начинали переговариваться, сперва вполголоса, затем все громче и громче, и наконец комната наполнялась протяжным гулом, словно мельница — грохотом жернова.