Гулам-гардаш написал на клочке бумаги крупными буквами: «Новая Европа», «Таир Демиров».

— Вот покажешь в городе любому милиционеру или прохожему, они покажут, как попасть в гостиницу, — он протянул записку Нанагыз.

— Да сохранит аллах твоего единственного сына, ай, братец! — горячо поблагодарила Нанагыз.

Пока мать была у соседей, детишки встали, умылись и самостоятельно, некогда Нанагыз было опекать их, — накрыли стоявший в тени развесистого инжирового дерева выгоревший под палящими солнечными лучами столик старенькой, но белоснежной скатеркой, принесли в тарелках сыр, хлеб, обрызганные, с капельками воды, кисти винограда. Утром солнце не проникало сквозь густую листву, — было прохладно, привольно.

В это время во дворике появился седоусый почтальон с молодцеватой солдатской выправкой, показал письмо.

— От Рухсары! — взвизгнули Ситара и Мехпара и наперегонки бросились к почтальону.

— А мама где? — спросил старик, вручая им послание.

— Не знаем! Проснулись, а ее уже нету.

Вздохнув над сиротской долей, почтальон ушел, аккуратно прикрыв калитку.

Когда радостно возбужденная Нанагыз вернулась домой, то увидела, что девочки и так и сяк вертят конверт, рассматривают его со всех сторон, но вскрыть не решаются.

— Мама, мама, письмо!.. Письмо Нанагыз Алиевой!..

— Читайте, девочки, — попросила мать и поскорее села на скамейку в ожидании любых новостей — и хороших, и скверных.

Мехпара осторожно раскрыла конверт, а Ситара заглянула в конец письма, на подпись.

— Это от Ризвана-гардаша!

— Ну и слава богу, что от Ризвана, ну, читайте скорее! Читать вслух стала Ситара: она была старшеклассницей. «Здравствуй, тетя! Скоро приеду в отпуск. Я очень беспокоюсь. Писем от Вас за последние недели нет. Посылаю Вам по почте сто пятьдесят рублей. Сообщите мне о получении де нег. Я давно уже не имею писем от Рухсары. Не заболела ли она? А может, адрес ее изменился? На всякий случай посылаю: Вам письмо для Рухсары, пожалуйста, перешлите! Напишите, где она работает, как себя чувствует?..»

— А вот и еще письмо, — сказала Мехпара, показав матери узенький конвертик. — Что-то в нем твердое. Карточка Ризвана, наверно!

Нанагыз очень хотелось посмотреть фотографию Ризвана, — она относилась к нему с доверием и любовью. Но это своеволие обидело бы Рухсару, и мать скрепя сердце воздержалась, лишь потрогала письмо.

— Девочки, немедленно садитесь, пишите сестре письмо, — велела она.

Мехпара принесла чернильницу, бумагу, перо, Ситара с важным видом дело-то поручено какое ответственное! — приготовилась писать под диктовку Нанагыз.

«Как бы размолвка не случилась между Ризваном и Рухсарой», — с тревогой подумала Нанагыз и, откашлявшись, начала прерывающимся от волнения голосом:

— Пиши, доченька, так… «Ты каждую ночь мне снишься, любимая Рухсара! И то плачешь, то смеешься! Я вижу таинственные сны, беспокоюсь о тебе, не знаю, как ты живешь, как работаешь… Твою маленькую карточку я увеличила, поставила портрет на стол и не спускаю с него глаз! Как только соберу деньги, приеду к тебе, дочь моя дорогая!..»

Мать погладила по голове жмущегося к ней Аслана, подумала и добавила:

— Пиши… «Если б не малые дети, никогда бы, не пустила тебя одну в деревню!»

— Еще чего писать? — спросила деловым тоном Ситара, от усердия высунув кончик язычка.

— Пиши… «Мы все потеряли покой. Знай, что нам ничего не нужно, кроме маленькой весточки от тебя!»

Аслан приподнялся на цыпочки и, пыхтя, потребовал:

— Напиши: приезжай, Рухсара, скорее домой!

Высушив мелким, чисто просеянным песком написанные синими чернилами строки, Ситара уже хотела запечатать конверт, как вдруг мать остановила ее.

— Пиши… «А если тронешь косы свои, то я отрекаюсь от тебя и не считаю себя твоей матерью!»

Ситара начертала и это суровое предостережение.

Улица ослепила и оглушила Нанагыз блеском только что политого из змеевидных шлангов асфальта, гулом и звоном стремительно проносившихся трамваев, лязгом копыт лошадей, грохотом телег. Под высокими широковетвистыми деревьями гуляли красивые женщины в нарядных светлых платьях и развязные мужчины в цветных, с короткими рукавами рубашках; они беспечно шутили, смеялись, и не было им никакого дела до удрученной переживаниями матери. Остановившись у столба с часами, Нанагыз вынула из кармана бумажку с адресом Демирова, позвала стоявшего поблизости милиционера:

— Ай, сынок, да благословит тебя всевышний здоровьем, посмотри-ка, что тут написал Гулам-муаллим?

Милиционер внимательно прочитал записку и сказал, что надо ехать трамваем.

— Нет, нет, вагон меня еще куда-нибудь завезет, — испугалась Нанагыз, пешком пойду. Спокойнее! — Дело ваше, — пожал плечами милиционер. — Тогда спускайтесь к морю мимо памятника поэту Сабиру, там и спросите, где «Новая Европа». Поняли?

Нанагыз не совсем поняла такой ответ, но боязливо кивнула, подобрала рукою подол шуршащего платья и засеменила по круто бегущей к набережной улице.

У гостиницы «Новая Европа» по сравнению с соседними зданиями был нарядный вид: она самовлюбленно сияла зеркальными стеклами широких окон, гордилась высотою, мраморной отделкой подъезда, ковровыми дорожками на лестнице, звуками веселой музыки, вылетавшей из ресторана… Чистильщики, старательно орудуя щетками, доводили ботинки и сапоги постояльцев до слепящего блеска. Швейцар в форменной ливрее с золотыми галунами стоял у дверей, как капитан на корабельном мостике. Служащие с солидной осанкой проходили по вестибюлю с какими-то бумагами в руках. Портье принимал от нетерпеливо переминавшихся в очереди командированных паспорта и деньги. Словом, здесь кипела такая чуждая Нанагыз, такая непонятная ей жизнь, что тетушка вовсе растерялась.

У высокого, во всю стену, трюмо стояла в окружении кудрявых черноволосых девочек статная женщина со следами былой красоты на исхудалом лице, — это была Лейла, жена Субханвер-дизаде. Узнав от знакомых о приезде в Баку Таира Демирова, она решила встретиться с ним, рассказать о коварстве Гашема, попросить совета…

«Вы работаете вместе, в одном районе, — так собиралась сказать она Демирову. — Гашем — член партии, вы — секретарь райкома партии… Я хочу, чтобы вы спросили у него самого, подобает ли человеку, называющему себя коммунистом, бросать на произвол судьбы детей?»

Девочки томились от скуки, не понимали, зачем их сюда привели: Назира, прильнув к материнским коленям, хныкала, просилась на руки, старшие ее сестры Тэнзила и Наила то утешали ее, то бранили.

В этот момент в гостинице появилась Нанагыз с бумажкой в руке. Заметив Лейлу, она протянула ей записку.

— Баджи, да благословит аллах счастьем твоих детей, туда ли я пришла, куда мне надо?

— Да, Таир Демиров остановился здесь, — сказала Лейла с доброй улыбкой. Я тоже его дожидаюсь. У меня к нему дело.

— А когда он придет?

— Да он здесь, наверху, но не могу же я пойти к мужчине.

Лейла опасалась грязной клеветы, к которой мог прибегнуть, чтобы расправиться с нею, Субханвердизаде: вот услышит, что была в номере у Демирова, и распустит слух, что она посещает мужчин в гостинице… От такого изверга всего можно ждать!

— Какой же он мужчина? Он — партийный секретарь! — наивно сказала Нанагыз. — И ты же, баджи, с девочками!.. Ну, как хочешь, а я пойду к нему.

Стоя, Таир Демиров медленными глотками, как густое вино, тянул остывший темно-коричневый чай. Настроение у него было отвратительное. С первого же дня работы в районе он столкнулся с рядом странных, нетерпимых явлений, о которых не мог ранее предполагать. И вот проходили дни, недели, а планы Демирова не осуществлялись. Он хотел добиться хозяйственного укрепления горных колхозов, навести порядок в кооперативе, он понимал, что нужно строить в горах дорогу, бездорожье на руку лишь бандитам, деревенским кулакам. И вот оказалось, что мечтать об этом, произносить речи об этом несравненно легче, чем проложить хоть километр пути, чем построить хоть один мост через ущелье. И он с горечью замечал, что время уходит на какие-то пустяки, на мелкую суету.