Тарыверди казалось, что наступил конец света. «Что делать?! Что делать?!» — думал он в отчаянии. Новраста была занята по хозяйству. Она и не подозревала, о чем говорят мужчины. Тарыверди не спускал глаз с жены, думая найти сочувствие хотя бы в ней.

Меджид повторил:

— Гнать надо таких из партии!

— Нет, не согласен с вами, товарищ Меджид, — возразил Мадат. — Гнать — это крайняя мера. Долг инструктора — воспитывать людей! Я сам из батраков, когда-то тоже был вот таким же темным, несознательным…

Меджид замахал руками:

— С кем вы равняете себя, товарищ Мадат! Можно ли сравнивать вашу голову с его головой?!

Мадат усмехнулся:

— А почему бы и нет? Из Тарыверди может получиться неплохой коммунист. Мы подучим его, подготовим, отправим на курсы. Как ты на это смотришь, Тарыверди?

Хозяин дома развел руки, замотал головой:

— Мне нельзя… Кто дома-то останется?

— Ничего!.. — усмехнулся Мадат. — Что случится с твоим домом? Не развалится небось!

— В доме должен быть хозяин, — угрюмо пробубнил Тарыверди. — На курсы мне нельзя…

Новраста, кончив заниматься самоваром, подошла к ним. Взглянула на залитое потом лицо мужа и звонко рассмеялась:

— Что это вы, товарищи, навалились вдвоем на одного?

— Мы записываем твоего молодца на шестимесячные курсы, которые скоро откроются в районе. Он там и грамотой овладеет, и политическое сознание обретет, — объяснил Мадат.

— Я согласна, пусть едет, — сказала Новраста, передернув плечами. — Вам виднее!.. Я согласна.

Тарыверди зло глянул на жену, заворчал:

— Не обращайте внимания на ее слова, товарищи… Она женщина, что с нее взять?.. В доме обязательно должен быть мужчина.

— Ничего, ничего, поезжай! — пропела Новраста и опять залилась смехом. Раз говорят — езжай.

Меджид сказал неуверенно:

— Поедет — станет человеком.

— Пусть едет хоть сегодня, — серьезно ответила Новраста. — Прямо сейчас, сию минуту, я согласна. Хочу, чтобы мой Тарыверди стал одним из первых в районе.

В сердце Тарыверди закралось сомнение: «Она хочет от меня избавиться!»

Мадат и Меджид, оставив в покое Тарыверди, заговорили между собой о предстоящем собрании сельчан, о необходимости как можно скорей организовать в Эзгилли колхоз.

Вдруг они услышали конский топот. Обернулись и сразу узнали всадника: это был Хосров.

Въехав во двор, Хосров соскочил на землю, поздоровался и протянул Мадату пакет. Конь Хосрова был в мыле, тяжело дышал, с губ его на землю падала белая пена. Меджид, увидев, что Хосров сменил милицейскую форму на форму уполномоченного политуправления, спросил:

— Как это понимать, Хосров? Вы перешли на новую работу? Чекист? Когда успели?..

— Да уже несколько дней как работаю. Оформлять меня начали давно, заполнил анкету, отдал товарищу Гиясэддинову… И вот в Баку утвердили…

— Растут люди, — заметил Мадат. — Молодец, Хосров, рад за тебя! Из Тарыверди, я думаю, тоже выйдет человек. Выдвигать людей из низов, из народа наша святая обязанность. Увидите, замечательных работников мы вырастим!

Хосров показал глазами на пакет:

— Очень серьезное дело, товарищ Мадат.

Мадат, отойдя в сторону, вскрыл пакет. Извлек из него листок бумаги, развернул — и лицо его сделалось белым как полотно.

Он читал адресованные ему строки:

«Товарищ Мадат! В районе произошло трагическое событие. Я только что вернулся из поездки по селам и узнал: ночью в деревне Чайарасы стреляли в Заманова. Срочно выезжаю…»

Письмо было подписано старшим уполномоченным политотдела района Балаханом.

Мадат некоторое время размышлял, затем спрятал письмо, обернулся к Тарыверди, махнул рукой:

— Хозяин, коня! Поскорей!..

Известие потрясло его. Ведь он сейчас в районе вместо Демирова. Несет ответственность за весь район!

«Нехорошо, нехорошо получилось, — думал он. — Уехал в отдаленные деревни и оставил без присмотра весь район… И вот жизнь преподносит горькие уроки…»

Мадат молча сел на коня. Посмотрел на Меджида: лицо того выражало полную растерянность.

— А как же я, товарищ Мадат? — спросил инструктор. — Мне тоже ехать?

Мадат распорядился:

— Вы останетесь здесь и проведете собрание. Ясно? Надо создать в Эзгилли колхоз, это очень важно.

Он протянул руку Меджиду. Тронул коня, выехал из ворот. Хосров последовал за ним. Через минуту их уже не было видно в деревне.

Меджид призадумался: «Странный он, этот Мадат. Легче летом в зной достать лед, чем выведать у него что-нибудь. Узнал про быков Тарыверди — молчит, сразу ничего не сказал мне. Получил пакет — помрачнел, опять я ничего не знаю. Как с таким человеком держать себя?..» Он приказал Тарыверди:

— Вечером собери людей. Пусть придут к твоему тестю Намазгулу-киши. У него дом большой. Если будут спрашивать, в чем дело, отвечай: дело очень важное. Понял?

— Понял. Будет исполнено, товарищ Меджид.

— И еще… — сказал инструктор. — Возьми моего Серого и попаси где-нибудь на лужайке. Прямо сейчас, не теряя времени… Кроме того, к вечеру накоси пару мешков свежей травы, чтобы ночью Серый не голодал.

— Все сделаю, как ты сказал, товарищ Меджид!

Через минуту Тарыверди уже вел его жеребца, резвого мышастого трехлетка карабахской породы, к воротам. Крикнул Новрасте:

— Ай, гыз, пошли, поможешь мне! Новраста отмахнулась:

— Ты что — ребенок?! Сам не управишься? Мне некогда, я занята по дому.

Тарыверди насупился, сказал твердо:

— Ребенок я или взрослый, но ты дома не останешься!.. Идем!.. Живей, живей, ай, гыз!

Новраста, не желая ругаться с мужем при госте, направилась к воротам. Тарыверди прихватил с собой веревку, серп и вышел со двора, держа коня в поводу. Новраста покорно следовала за ним.

Тарыверди было три года, когда мать его Махтабан, обездоленная вдова, пошла в услужение в дом богатого сельчанина Намазгулу-киши. Спустя семь лет мать внезапно умерла, Тарыверди же так и остался жить в доме Намазгулу-киши. Он был шустрый, расторопный мальчуган, помогал хозяину по дому, смотрел за скотиной, летом пас его овец. Рано, лет тринадцати, начал заглядываться на хозяйскую дочку Новрасту. Он привык считать дом Намазгулу-киши своим и не помышлял никуда уходить от него.

Так прошло еще несколько лет.

От Намазгулу-киши не укрылись игривые отношения его юной дочери и подросшего батрака. Постепенно в нем укрепилась мысль:

«По нынешним временам выгоднее иметь зятем бедного батрака, чем человека богатого. Если Тарыверди станет мужем Новрасты, я всегда в трудную минуту, не дай, конечно, аллах, смогу сказать: „Я труженик, вот мои мозолистые, жилистые руки, а зять мой — бывший батрак!..“».

Приняв в душе твердое решение породниться с бедняком, он однажды завел разговор с женой:

— Послушай, Нурджахан, пора нам выдавать дочь замуж. Самое время. Знаешь, если кипящее молоко вовремя не снять с очага, оно убежит. Я подумал: лучшего зятя, чем Тарыверди, нам не сыскать. Он для нас и нукер, и ключ к двери сердца новой власти.

Нурджахан всплеснула руками:

— Что ты говоришь, Намазгулу?! На нас аллах разгневается, если мы отдадим нашу беляночку Новрасту этому бездомному бедняку. Опомнись!

— Сам аллах за это, жена. Аллах хочет, чтобы дочь Намазгулу, сына Аллахгулу, вышла замуж за Тарыверди, сына батрака-косаря Мами и вдовы-беднячки Махтабан. Это его воля, он послал нам зятя. Мы должны смириться, не перечить божьей воле.

— Позор!.. Как можно привить нашу кость к кости бездомной собаки?! Опомнись, киши, опомнись!..

— Время трудное, жена. Кто сейчас думает о костях?! Сейчас каждый должен думать о своей голове. У человека главное — жизнь. Сейчас это наша забота… Соображай, жена!

— Выходит, мы теперь должны жить в тени этого Тарыверди?! Выходит, теперь мы должны прятаться у него под крылом?! Да разве может гора укрыться в тени куриного яйца?! Не понимаю тебя, Намазгулу, где ты ищешь тень?! Если бы это был хоть кто-нибудь из начальников, которые наверху. Тогда еще куда ни шло…