Вместо приветствия, маленький человечек подкинул свой инструмент вверх, и когда тот пару раз перевернулся в воздухе, ловко поймал его.

"Бывают дни - подумал Турсен - когда этот идиот не узнает даже своих соседей, которые каждый день кормят его, и даже меня, который знает его с малых лет. Но Предшественника мира он никогда не забывает."

Карлик не прерывая игры уселся возле ног Гуарди Гуеджи.

"Он пришел сюда только ради него - понял Турсен"

Ниджаз изменил мелодию. Прозвучала длинная, печальная нота, и Гуарди Гуеджи вновь узнал эту песню - сорок, или пятьдесят лет назад он слышал ее в Тибете, с той стороны Гималаев.

"Где мог этот карлик, который кроме своего кишлака, холма и имения Осман Бея, знал лишь базар Даулад Абаза, - услышать эту песню? И все остальные музыканты которые играют ее не ошибаясь ни на ноту? И старые и молодые. Песни своих провинций и песни Ташкента и Бухары, Хивы и Самарканда? Песни что ходили по всей средней Азии - афганские, русские и китайские.

Конечно, в долину сходятся люди отовсюду. И под крышами базаров собираются путешественники со всех частей страны. Но какой же тонкий слух должен был быть у Ниджаза, что он с первого раза запоминал все эти , сыгранные на флейте, или на простой дудочке, или на дамбуре, а иногда просто спетые мелодии. Как мудро - размышлял Гуарди Гуеджи дальше - что традиция с древности учит нас щадить сумасшедших и слабоумных. Ибо боги похитили разум у этих людей лишь для того, чтобы он не мешал власти их гения. Однoму они дают способность предвидеть будущее, другому силу пророчеств, третьему силу неизлечимых проклятий и силу благого исцеления. Этому они дали силу музыки. Оба мы, дурак и мудрец, у нас похожие цели: один собирает истории, а другой песни. Но ты идешь впереди меня. Истории рассказываются медленно, слово за словом, а у твоих мелодий есть крылья."

И Гуарди Гуеджи внезапно захотелось подарить ему новую мелодию. Но Ниджаз знал их так много, а Гуарди Гуеджи никогда не ставил себе задачей запоминание песен. Но тут неожиданно в его памяти возникла забытая, чистая и ясная мелодия. Никто кроме него, не мог больше знать эту древнюю колыбельную. Она была с того времени, когда плодородные долины Кафиристана, и его расположенные на скалах высокогорные поселки, еще не были разрушены до основания и превращены в руины и пепел. И эмир Абдур Рахман еще не победил храбрых воинов долин, потомков тех, кто когда-то воевал под предводительством Александра, Великого Грека. И большие, выточенные из дерева статуи богов, еще не были опрокинуты и сломаны.

Маленький человечек все еще играл. Но внезапно прижал пальцем струну и дамбура замолчала. Ниджаз смотрел на Гуарди Гуеджи печально и разочарованно. Но тот поднял руку и начал петь странную песню на никому неизвестном языке. Колыбельную, которую столетие тому назад матери пели детям в одном поселке, над которым теперь кружат орлы и от которого ничего не осталось, кроме нескольких камней, опаленных огнем.

Гуарди Гуеджи замолчал. Дамбура зазвучала вновь и без труда, легко и чисто, карлик повторил только что услышанную песню.

И Гуарди Гуеджи опустил голову на руки. Ему показалось, как-будто эта песня разбудило в нем то, что было похоронено глубоко в его сознании, так глубоко, что память не могла достичь этого места. И он, древний и мудрый, который с годами стал спокойным и хладнокровным, - начал дрожать от горя, тоски и нежности.

Никогда еще его воспоминания не возвращали его в первый день его жизни, когда новорожденный начинает открывать для себя цвета, звуки, чувства и запахи этого мира.

Запах горящего хвороста...потрескивание веток...мерцание света лампы...теплый воздух...твердые стены и своды, которые защищают как вал... тепло одеяла...вкус сладкого молока...и нежный, красивый голос, который поет и поет эту песню, пока не опустятся сумерки сна.

Солнце садилось. Над просторами степи собирались тени.

Конец дня...Конец песни.

"Зачем, - думал Гуарди Гуеджи - зачем такая длинная жизнь, если она обрывается в один день, так же, как и самая короткая? И зачем вся мудрость долгих лет, если в итоге все сводиться к одному : человек униженно и покорно склоняется перед силой смерти..."

Солнце заполыхало алым.

"Играй, играй дальше! - хотел Гуарди Гуеджи попросить карлика - не прерывай эту печальную мелодию!"

Он не боялся смерти, нет, - это не то,- он жил со смертью уже слишком долго плечом к плечу, но сейчас он так затосковал, о, так сильно, о том, чтобы в его последнее мгновение его мать еще раз, единственный раз, спела ему эту песню, чтобы ее нежный голос забрал все потери и одиночество, и подарил ему, столетнему мудрому бродяге - возможность все забыть так легко, как забывает ребенок.

Степь приняла цвет пылающих углей.

И дамбура замолчала.

Турсен расправил плечи. Он ощутил первое дыхание ночного ветра. Гуарди Гуеджи закрыл глаза. Бесконечная печаль и одиночество наполнило его душу. И он подумал : "Никто в мире не может помочь мне. Но может быть я сам могу кому-то облегчить его ношу..."

- Я видел Айгиз - сказал он Турсену.

- Айгиз - пробормотал Турсен - Хм...хм..Айгиз...

Ему показалось странным и совсем неуместным, что кто-то напомнил ему об этой женщине - его жене. Которая после рождения Уроса не могла больше зачать детей, и с которой он развелся, как предписывал закон, обычай и честь. Давным-давно он совершенно забыл о ней.

- Я уверен, она ни в чем не нуждается - ответил Турсен.

Это было правдой. Он оставил ей в поселке дом и небольшое содержание.

- Она хочет тебя видеть - сказал Гуарди Гуеджи.

- С какой это стати? - грубо сказал Турсен.

- Она умирает - ответил Гуарди Гуеджи.

Турсен посмотрел неуверенно. Если бы его позвали к постели умирающего мужчины - он встал бы немедленно. Но раз речь идет о женщине, даже если бы она была последней на земле, согласиться без препираний, значит потерять лицо. И он сказал :

- Умирает? Ну и что? Она уже достаточно старая!

- Человек никогда не стар достаточно для того, чтобы умирать в одиночестве - возразил старый человек.

- Ты так думаешь? - пробормотал Турсен.