Воевода наклонился к дьяку:

— Герр Романофф, Москва не скучает без пятидесятника? А?

Романов оценивающе посмотрел на усталого Атласова.

— Пущай залечит раны, отдохнет, а там порешим…

В Якутске Атласов разыскал старых друзей. Он приходил к ним, сильный и уверенный, пил дурманящие настойки, разгоряченно рассказывал о Камчатке: какие там высоченные огнедышащие горы, какая в реках громадная рыба, какие теплые плодородные земли в долине реки Камчатки, которую тамошние жители зовут мягко — Уйкоаль. Он в подпитии кричал, что хочет вернуться к Потапу Серюкову, звал с собой товарищей, и те, всполошенные, отвечали в восторге, что они сейчас же побросают свой тощий скарб и холодные продувные избы, не побоятся ни злых олюторов, ни Кецаева племени и пробьются к Верхнекамчатскому острогу. Они подробно расспрашивали о Тынешке, хотели больше знать о Денбее.

Тынешку Атласов держал под присмотром молодого казака, недавно поверстанного. Он боялся, что Тынешка, хотя по виду и смирившийся, а возьмет и ускользнет ящерицей, и тогда ищи ветра в поле.

Польщенный вниманием и воеводы Траурнихта и дьяка Романова, Атласов гордился перед товарищами, что первым сумел вывезти из Камчатки занятного индейца.

И всегда Атласов дотошно выпытывал, не знают ли его друзья Петьку Худяка, может, слыхали, где он сейчас. Женка-то у него — вдова отца Якова. Нет, отвечали неохотно друзья, кто такой Худяк, они и знать не знают. Ефросинью помнят. Долетали до них слухи, что в смерти отца Якова есть что-то нечистое, но ведь — тундра. Они разводили руками, ибо ведали нрав безмолвных снегов.

Так получилось, что Худяк, нежданно-негаданно постучавшись в жизнь Атласова и заняв в ней заметное место, ушел скрытно, будто испугавшись чего-то.

И месяц, и два Атласов будет искать Худяка, выспрашивать о нем, но не найдет ответа.

Порешили Траурнихт и Романов; забирай, Володимер, тойона Тынешку, покажи его царю, дабы тот мог знать досконально, какой народ населяет Камчатку; немедля нанимай подводы, лошадей и по сибирскому тракту — с богом! — в белокаменную. Да смотри, там по кабакам не шляйся, с ярыжками не путайся, на девок не заглядывайся, язык не распускай: известие о Камчатке везешь тайное.

Сбылось!

Он направлен в Москву, к царю. (Жаль, история не оставила следа, виделся ли с царем Володимер Атласов.)

А теперь — загнать лошадей. Но быть первым — первым почет и слава. (Вся история говорит именами первых.)

Камчатская землица зело важна для Российской державы.

Он рвался к своей славе.

И слава пришла к нему.

Великий Пушкин назвал Атласова Камчатским Ермаком.

Кто сподобится такой чести…

Стеллера пытали на дыбе. Он терял сознание, и его отволакивали по скользкому от крови земляному полу в затхлую одиночку, где держали особо опасных. Стеллер, на удивление заплечных дел мастерам, не помирал. «Живчик попался», — говорили они, озлобясь. Тщедушный, по их понятиям, человечек им противился зря. Они готовились доказать свое превосходство над «живчиком», однако его вернули в мирскую жизнь, к жене. «Оправдался», — говорили они сожалеючи.

Жена, сухонькая, с заостренным носом и большими печальными глазами, едва его отходила. В промерзшем Иркутске, на окраине, они снимали темную комнатенку в избе овдовевшего казака, смурного и тихого.

— Ванька, загребут тебя по ихнему воровскому делу… Гони прочь, — советовали соседи.

— Не собаки, чай… Господь разберется, — вздыхал казак. — Грешно злобствовать…

— Свя-ятой, — смеялись над ним соседи. — Как все-то обернется…

— Грешно злобствовать, — повторял упрямо казак. Он был как полчеловека, ибо вторая половина его — жена — умерла, и полчеловека понял, что жизнь одинокая бедна и порою кажется обременительной. Он помогал выхаживать Стеллера, протапливал до жару избу, носил воду, добывал мясо…

К весне Стеллер обрел силы.

— Мы скоро будем в Петербурге, — радовалась жена. — Здесь страшно… Как я устала…

— Еще немного подожди… Подсохнут дороги, — сдерживал ее Стеллер. Каждодневно он бегал по Иркутску и разыскивал свои ящики с образцами пород и различными коллекциями, собранными на Американских берегах, островах Командора и Камчатском носе. В Иркутске не нашлось склада, где Стеллер мог бы хранить свои коллекции, он рассовал ящики по подвалам домов своих старых друзей (теперь многие лишь деревянно кланялись). Конечно, за ящиками никто не смотрел, крысы прогрызли дыры, сумели уничтожить образцы одежды жителей Камчатки.

Покидая дом казака, Стеллер подарил ему драгоценный камень — опал, внутри которого играло яркое солнце.

— Я нашел его на островах Командора… Этот камень помог мне выжить: в нем столько света… А на островах Командора солнце редко… И ты, Ван Ваныч… тебе… На голых островах осталось горе русских матросов…

— Прощайте, — со вздохом проговорил казак. — Если судьба забросит в Иркутск, гостями будете…

Он помог загрузить подводу.

Худенькая жена Стеллера отвесила поясной поклон, перекрестилась…

И пока не скрылась пылящая подвода, стоял у порога казак и смотрел ей вслед.

На пути Стеллера лежал Соликамск.

— Ты, Георг Стеллер, обвиняешься…

От жестких и беспристрастных слов, произнесенных дьяком, сидящим за тяжелым столом, Стеллер вздрогнул.

— Ты обвиняешься…

В который раз ему внушали, какими опасными были его действия на Камчатке для спокойствия Российской империи. Он обвел глазами комнату. От единственной свечи шевелилась на стене тень дьяка. В правом углу мерцала лампадка, выхватывая из темного угла лик святого. Черты лица этого старца были резкими и неумолимыми.

Стеллер сидел на стуле, сгорбившись, держа руки промеж колен.

Сухие губы дьяка равномерно раскрывались. Вот он облизнул их кончиком языка. Подняв голову, Стеллер наткнулся взглядом на лик святого, и ему показалось, что святой, как и дьяк, пересчитывает его грехи…

— …а главное, ты, вор и разбойник, задумал измену ея императорскому величеству, подбивая иноземцев камчадальских к бунту. А примером тому служит твое самоуправство, когда в Большерецком остроге из-под ареста иноземцев выпустил…

Стеллер улыбнулся и приготовился отвечать. Он знал, что вопросы будут, как и в Иркутске. Соликамский дьяк оказался не хуже, не лучше иркутского, Соликамский острог так же грязен, как иркутский, и волокита с его «делом» подобна иркутской. Только на дыбе не пытали.

В Соликамске достаточных улик тоже не предъявили, и Стеллер вновь был оправдан. Бесценные коллекции, собранные с необыкновенным трудом и с не меньшими лишениями привезенные в Иркутск, в Соликамске тоже оказались ненужными. Плача, он расстался с шестнадцатью ящиками. А растения Камчатского полуострова высадил в грунт, который, как и дома, и Богоявленская церковь, и даже Троицкий собор, казалось, были пропитаны солью. Соликамск, или, как называли его старики, Соль Камская, город большой, солидный, с воеводой во главе, Стеллеру не понравился то ли от того, что уж очень рвался в северную столицу и его здесь задержали, то ли от полного безразличия к нему как к ученому. И последнее было оскорбительно.

Вскоре он умер, так и не добравшись до Петербурга. О его бумагах позаботилась жена.

Но вернемся к тому времени, когда тридцатилетний Георг Стеллер, бывший домашний врач архиепископа Феофана Прокоповича, сподвижника Петра I, затем адъюнкт натуральной истории при Второй Камчатской экспедиции, назначенный, чтобы вместе с Крашенинниковым привести к окончанию полное описание земли Камчатской, в сентябре 1740 года ступил с пакетбота на полуостров.

Странное выдалось утро: ни с того, ни с сего налетел ветер, взбил снег, и казалось, разыграется пурга, но вновь все стихло, и на острог упала минутная звонкая тишина. Стеллер уже собрался переступить порог дома, но ощущение, что забыл что-то, заставило вернуться. Обшарив взглядом стол, на котором стояла чернильница, валялось перо да испещренные мелким почерком листы бумаги, Стеллер, посетовав на память, вышел вон.