«Элизабет, постарайся успокоиться, твоя истерика никому не поможет. Иди в дом с Альмой, позаботься о своей матери. Я справлюсь с Коннером. «

— Лиззи! Сирена, черт подери, вернись ко мне, дорогая. Бл*ть! Лиззи!

Его сумасшедшие крики всего на долю секунды просачиваются в мой мозг, прежде чем жгучая боль обжигает мою щеку. Я пытаюсь закричать, чтобы открыть глаза, но все
ощущается таким отяжелевшим, будто я поймана в ловушку своих снов, в которых чем
быстрее я бегу, тем дальше отдаляется моя цель.

«Что случилось с моим братом?»

«Элизабет, перестань кричать на свою мать, она ничего не знает. Нужно ли мне
вызвать доктора, чтобы дать тебе лекарство?»

— Коннер! — думаю, что слышу саму себя, пытаюсь поднять руку и потереть свою пульсирующую щеку. Если ты можешь чувствовать боль, значит, ты не мертв. Это единственная сознательная мысль, которая задерживается в моей голове. — Коннер! — на этот раз я кричу громче.

— Лиззи, открой глаза, дорогая. Дай мне увидеть тебя, ну давай же, милая. Это Кэннон. Я здесь. Посмотри на меня, пожалуйста.

Его голос срывается, такой напуганный и наполненный страданием, что у меня щемит в груди, и я открываю глаза ради него.

— О, слава Богу! — шумно выдыхает он, его щеки влажные, когда он наклоняется и осыпает мое лицо нежными поцелуями. — Я никогда за всю свою жизнь не был так напуган. Прости меня, ангел, тебе никогда не придется рассказывать мне хоть что-нибудь снова. Все это неважно, просто никогда больше не оставляй меня как сейчас. Пожалуйста, останься со мной.

Я не уверена, это я дрожу или дрожь от его тела передается нам обоим, но я вынуждена морально утешить его.

— Кэннон, — я опираюсь рукой о его ногу и поднимаюсь, в голове все расплывается, тело вялое, но я заставляю себя обернуть руки вокруг него. — Я в порядке. Ш-ш-ш, я здесь, и со мной все хорошо. Что случилось? Я потеряла сознание?

Теперь он смеется, сотрясаясь всем телом, больше от ощущения облегчения, чем из-за веселья. Его голова поднимается, когда он осторожно проводит по своим влажным щекам.

— Да, ты просто отключилась. Я не мог привести тебя в чувства. Я никогда больше не заставлю тебя вновь переживать свое прошлое, клянусь. Пожалуйста, прости меня.

Он обхватывает ладонями мое лицо. От серьезности в его глазах по моей спине пробегает холодная дрожь.

— Я дал тебе пощечину, — он резко вздыхает, опуская наполненные стыдом глаза. — Я ударил тебя. Я не знал, что еще делать! Я должен был как-то вытащить тебя из этого состояния, поэтому я… я ударил тебя по твоему прекрасному, милому лицу. Я хочу отрезать свою долбанную руку.

Теперь он безутешен. Он прижимается ко мне, уткнувшись лицом в мою шею, и слезы капают на мою кожу.

— Боже, Лиззи, мне так жаль.

— Кэннон, все в порядке. Ты это сделал, чтобы помочь мне, я все понимаю. Эй, — я шепчу, слегка подталкивая его локтем. — Что ты обычно говоришь мне? Сделай глубокий вдох, а затем посмотри на меня.

Когда он, наконец, прислушивается ко мне, я делаю собственный вдох, долгий и наполненный беспокойством.

— Пожалуйста, не позволяй мне разрушать тебя, —произношу я, удерживая на нем пристальный взгляд. — Пожалуйста. Ты потрясающий, а моя дефективность только будет проникать в тебя и заражать. Я безнадежна, Кэннон, слишком сильный нанесен вред. Не позволяй мне погасить твой свет. Лишить тебя сияния будет моим самым тяжким грехом. И я не знаю, — мой голос надламывается, — я не знаю, смогу ли я держаться подальше, поэтому ты должен быть тем, кто остановит это. Пожалуйста.

Без предупреждения, его губы жадно обрушиваются на мои, лишая и дыхания, и здравомыслия. Он неистов, выплескивает все беспокойство и страх в этом поцелуе, очевидное послание о его потребности, желании, вожделении и растерянности. И я наслаждаюсь этим, позволяя ему брать столько, сколько необходимо, получая удовольствие в награду. Он на вкус как страсть и сила, его язык кружится вокруг моего, задавая темп и разжигая каждый дюйм моего существа. Все остальные поцелуи в моей жизни вместе взятые, не имели и крупицы такой интенсивности, заставляющей меня желать закричать и заплакать одновременно, вызывающие мурашки по коже от моего агрессора и стремление раствориться в нем.

Я хныкаю, когда он выпускает меня, отстраняясь, и оценивающе смотрит остекленевшим взглядом.

— Мне так жаль, красавица. Я никогда не обижу тебя и не ударю в гневе, но я испробовал все возможное. Скажи, что ты правда простила меня, пожалуйста, — умоляет он, его голос настолько пронизывающий, что это пугает меня.

— Я прощаю тебя, — я неуверенно пробую на вкус его губы, мягкие и просящие. — Ты спас меня. Я это понимаю, поверь мне. А теперь заткнись и укради мое дыхание.

— Ах, Лиззи, — он наклоняется, прислоняясь своим лбом к моему, обеими руками накрывает и вытирает мои щеки. — Если бы ты была еще чуточку слаще, я бы умер от сахарной комы. Мне плевать, прошло две недели или два десятилетия, я обожаю тебя. Я хочу тебя. Я хочу нас.

— Серьезно? Как парень и девушка?

Да, я-то уж точно красноречива и сведуща в таких вещах, совсем как двенадцатилетняя девочка.

— Ничего, неважно, — я прячу покрасневшее лицо в ладонях. — Я не это имела в виду. Игнорируй меня, пожалуйста. Конечно, ты говоришь не об этом, ты был недавно помолвлен, я знаю.

Я когда-нибудь прекращу болтать? Проклятье, словно тараторка!

— Милая, один вдох для меня, — он поглаживает мою спину, слышно, как он делает
глубокий вдох вместе со мной, — и выдох для себя.

Он ждет.

— Лучше?

Я киваю, все еще пряча лицо, пока он мягко не разводит мои руки в стороны.

— Давай подниматься, нам нужно возвращаться.

Он встает первым, а затем помогает мне. В моем теле появляется чувство тяжести и истощения, и я немного покачиваюсь. Он тут же подхватывает меня на руки, укрывая в безопасности своей надежной груди.

— Кэннон, я могу идти.

— Вероятно, но я хочу держать тебя. У тебя был тяжелый день. Хотя я так чертовски сильно горжусь тобой за то, что попыталась открыться мне. Ты представить себе не можешь, как много твое доверие значит для меня, Лиззи. Поэтому ты продолжаешь идти маленькими шажками, а я понесу тебя, широко шагая.

— Расскажи мне о Ванде, — вырывается у меня, прежде чем я бы струсила и передумала.

— А что на счет на нее?

Ага, наконец-то он соглашается — все эти старушечьи имена одинаковы!

— Ты любил ее? Любишь ли ты ее сейчас?

Он выпускает многоречивый вздох, возможно, из-за напряжения от того, что несет меня, или, может, размышляя над ответом.

— Я любил ее огонь и решительность. Во времена учебы в колледже я знал лишь одно: ничто не удержит ее от достижения поставленных целей. Она была умной и бойкой, и мотивирующей, а пребывание рядом с ней давало ощущение взволнованности и
изысканности. Она управляла женским студенческим обществом, организовывала различные акции по сбору средств и благотворительные мероприятия. Я всегда думал, что у нее было самоотверженное сердце. Поэтому да, поначалу было много вещей, которые я любил в ней.

— И? — пищу я, боясь ответа. Я знаю, они строили отношения, но после сегодняшнего дня я не хочу думать о ком-то еще рядом с ним. Он поднимает меня выше, и я ощущаю себя, будто могу летать. Он заставляет меня надеяться на возможность, что однажды я буду счастливой, нормальной и достойной его.

— А затем она изменилась. Ничего не было естественным, легким или определенным. Все, что она делала или говорила, имело скрытые мотивы; средство, чтобы приблизиться к чопорному загородному клубу и статусу трофейной жены, за который она бы убила. Я не был ее партнером, а был всего лишь дополнением. Она выбирала, что мне одеть, где работать, где учиться, с кем общаться. Я стал чем-то вроде безмозглой марионетки, который делал все, чтобы она ни сказала, и поэтому мне не приходилось слушать ее пронизывающий визг и отвечать перед ее папочкой на работе.

Он говорит о другой женщине, но я тону в ритме его сердца под моим ухом и мелодичной каденции его голоса. И его сила — он несет меня, ничуть не запыхавшись, как будто я невесомая, сейчас его хватка такая же крепкая, как и с первых шагов.

— Ты засыпаешь на мне? — посмеивается он.

— Нет, просто слушаю. Это все?

— Ну, ты знаешь, что было последней каплей — ситуация с маточными трубами. Она бы даже слушать не стала мое мнение, никакого уважения к моим чувствам. И она даже не
сказала мне — я случайно услышал, как она рассказывала об этом своей матери, которая также не видит в этом ничего плохого. Рути — неплохая девушка, она будет прекрасной женой для политика, но она не для меня. В этом нет ничьей вины, просто этому не суждено быть. Конец.

Он делает еще несколько шагов в молчаливом размышлении, и к тому времени, как потрясающая улыбка снова озаряет его лицо, голос возвращается к «моему голосу», когда его регистр становится глубже, и слова льются словно шелк.

— А теперь на счет сегодняшнего вечера. Я думаю, нам следует отменить наше свидание и выступление, чтобы ты отдохнула. Ты так напугала меня, я думаю, что тебе необходимо расслабиться. Мы можем сказать остальным, что ты заболела, если хочешь.

Вообще-то, отдохнуть сегодня звучит превосходно, но я не знаю, смогу ли я так поступить по отношению к ребятам.

— Если только Брюс сможет перенести дату выступления на завтра или воскресенье, тогда хорошо, — уступаю я. — Ребята нуждаются в деньгах и появлении на публике. Или сделайте это без меня. В любом случае вы трое поете лучше, чем я.

— Я не нуждаюсь ни в деньгах, ни в публичных выступлениях, поэтому если ты не
участвуешь, то и для меня в этом нет никакой привлекательности. Я буду заботиться о тебе. Я вижу автобус впереди, поэтому тебе лучше решить.

— А что ты думаешь? Отправить их или никакого выступления?

Он встает как вкопанный, опуская на меня взгляд.

— Ты спрашиваешь меня, что я думаю?