(Untitled)

— Не могу сказать, что не думал, произойдет ли это когда-нибудь, — он протягивает мне ледяную бутылку пива и садится в садовое кресло, стоящее наискосок от моего. — У тебя есть сигары?

— А ты когда-либо курила сигары? — спрашивает он, очевидно, мои слова не только вызывают у него сомнения, но и забавляют.

— Нет, но момент кажется подходящим для сигар. Не важно, — я плюхаюсь в свое кресло, больше не чувствуя себя де Ниро, как пять секунд назад.

— Вот, держите! — щебечет Лаура, когда появляется, держа в руках две сигары. — Элизабет, если позеленеешь, перегнись через перила, — она расплывается в улыбке, а затем подходит к интеркому и что-то нажимает. — Теперь у вас есть возможность побыть наедине. Поторопитесь! Впрочем, мы поедим без вас.

Она машет рукой, обернувшись через плечо, и закрывает дверь.

— Я не ненавижу ее, — бормочу я с сигарой во рту, наклоняясь к огню зажигалки, которую он протягивает мне.

— Я рад это слышать, — он откидывается назад, закинув ногу на ногу, и выдыхает идеальное колечко дыма. Я просто держу свою сигару в руках как можно дальше от себя. Одного только запаха и привкуса достаточно, чтобы мне стало плохо. — Элизабет… — он трясет головой, забирает ее у меня и тушит. Слава тебе, Господи.

— Я и тебя не ненавижу, — произношу я тихо, всматриваясь вдаль.

— Я чрезвычайно рад это слышать. Что заставило тебя передумать? Если ты, конечно, не против поделиться со мной.

— Мама написала мне письмо. Вот что было в банковской ячейке, — я поворачиваюсь на звук открывшейся двери.

— Держи, любимая, — Кэннон протягивает мне полную тарелку еды, серебряные приборы и салфетку. — Все хорошо?

Я киваю, и он, подмигнув, целует меня в макушку и удаляется. Мне кажется грубым кушать, в то время как это отклонение в планах было моей идеей, но отец рассеянно машет рукой, предлагая мне наслаждаться.

— Ммм, — я стону с набитым ртом. — Это приготовила Лаура?

— Да. Она любит готовить. Раньше владела рестораном, который я часто посещал. Так мы с ней и познакомились, — его взгляд становится отстраненным, думаю, отец вспоминает период первых ухаживаний, когда все только начиналось.

— У нее очень хорошо получается. А что случилось с рестораном? Ты сказал «раньше».

— Ее муж погиб в дорожно-транспортном происшествии, водитель сбил его и скрылся. Ей пришлось продать ресторан, чтобы оплатить счета и содержать своих четверых детей.

— Только один брак? Один папа для всех четверых детишек? — любопытствую я.

— Да, на оба вопроса.

Я не только не ненавижу ее, на самом деле, я отношусь к ней с уважением.

— Хорошие дети?

— Очень. Вону пятнадцать, — он посмеивается, — поэтому иногда он имеет свойство дерзить, но Лаура без раздумий ставит его на место, уверяю тебя. Хоуп — маленькая милая девочка. Лиза сейчас учится в колледже, а Брайсон довольно застенчив. Они все разные, но да, они хорошие дети.

— Ты любишь их? — вдох для себя. Я жду, что он скажет на это, не имея ни малейшего представления, на какой ответ я надеюсь. С одной стороны, было бы приятно услышать, что у него вообще есть способность любить, но с другой…

— Я люблю тебя, Элизабет, — выдох для него. — И Коннера. — С сигарой уже покончено, он наклоняется и опирается предплечьями на колени.— Хочешь поговорить о письме твоей матери?

Я безразлично пожимаю плечами, пытаясь сквозь плотный покров облаков разыскать Луну.

— Ты уже признал свои ошибки, хреновые, но я прощаю тебя. Она признала свои, дерьмовые и непоправимые, но я бы тоже ее простила. Да, я злюсь на нее, но в большей мере, я сочувствую ей, и мне повезло, что я не унаследовала это ощущение безысходности. Она принимала лекарства? Я имею ввиду правильные, от этой депрессии.

Он вздыхает, и даже в сумерках заметно, как он плачет. Пробегая рукой по все еще густым и темным волосам всего лишь с крохотным намеком на седину, он произносит с болью в голосе, словно заново проживает этот момент.

— Все, какие только возможно, экспериментальные, комбинированные и так далее. Ничего не работало. Хотя этого и следовало ожидать, когда ты сначала пропускаешь прием таблеток, а затем чрезмерно злоупотребляешь ими, запивая литрами алкоголя. Это уважительная причина, и тем ни менее я не изменял на протяжении почти двадцати лет, Элизабет, но лучше от этого не стало. Вот почему в этом доме ты никогда не видела бабушки и дедушки по линии матери. Они любили вас, дети, но махнули на нее рукой задолго до того, как это сделал я. Но несмотря ни на что… Посмотри на меня, —повелительно говорит он, и мои глаза поспешно выполняют требование. — Она не намеривалась вредить твоему брату, и единственная вещь, которую она не смогла найти, — коктейль из пилюль, чтобы забыть.

Сейчас я бы не возражала против носового платка. Отец отчаянно нуждается в нем, все его тело содрогается от сокрушительных рыданий. Видеть плачущего мужчину — достаточно ли это шокирующе, помимо того, что вы едва ли созерцали его улыбающимся? Быть свидетелем его полного эмоционального срыва, в непритворности которого я не сомневаюсь, затрагивает часть меня, которая мне не знакома.

— Почему ты сделал это? — я открываю третью бутылку, делая большой, целебный глоток. — Привел подружку на похороны? Кинулся на свой меч и взял всю вину на себя? Позволил мне обращаться с тобой, как с дерьмом, обвинять тебя, копать под тебя в надежде держать твоего сына подальше?

Он отсчитывает каждый пункт, загибая пальцы.

— Таким образом, они осудили меня вместо нее. Большинство людей сделали свои собственные выводы и перешептывались между собой. Я не мог допустить этого. И да, я спал с Шерил, так что это сыграло мне на руку. Я позволил тебе ненавидеть меня, потому что ты была разгневана, и это понятно, и я бы предпочел принять основной удар на себя, чем ты бы попала в тюрьму, влезла в пьяную драку в баре, или того хуже… оказалась в кровати и отчаянии. И Коннер… в действительности ты не смогла бы слишком долго держать его подальше. Он ведь знал правду, стоило лишь приложить усилия. Я просто надеялся, что дело никогда не дойдет до подвержения его гипнозу или лечению, чтобы он вспомнил. Я держал вас обоих в безопасности, как только мог, именно там, где вам обоим было необходимо находиться — рядом друг с другом. Ты так хорошо с ним справляешься, Бетти, и его неисчерпаемое обожание тебя говорит обо всем, что мне необходимо было знать. Иногда я язвил в ответ, и за это я сожалею, но это ранит, — он сдавливает рукой грудь, — знать, что твоя маленькая девочка ненавидит тебя, а ты ничего не можешь сказать. Я лучше кинусь на свой меч, как ты сказала, чем опорочу твою маму, когда она не может защитить себя, или заставлю Коннера снова все это пережить. В конце концов, чтобы мерзкое или ужасное не говорили люди, она подарила мне тебя и твоего брата, и этого у нее никто не отнимет.

Он в буквальном смысле обрушивается на спинку своего кресла, а его плечи заметно сотрясаются от рыданий.

— Это не то, что я хотел для своих детей, — а затем он берет себя в руки, разворачивается на 180 градусов и наклоняется, чтобы чокнуться своей бутылкой пива со мной. — Нам действительно следует начать сначала и стать молодыми или, черт возьми, по крайней мере, получить второй шанс. Твое здоровье!

— Эм, твое здоровье, — бормочу я, потягивая свой напиток, в то время как он проглатывает свой одним махом… после того, как произнес «черт возьми» и назвал меня Бетти. Следовало ли мне прервать его? А вам позволено перебивать своих отцов?

Кажется, у всех нас есть какая-то безуминка, чаще всего скрытая, но иногда, у каждого по-своему, она проявляет себя в полную силу. Быть человеком, каким он себя показал — значит быть слегка безумным. Может быть, даже более сумасшедшим, чем все остальные из нас. Какое же бремя тяжелее: знать и молчать или пребывать в неизвестности?

— БЕТТИ, ИДИ И НАЙДИ МЕНЯ! — окна трясутся, когда в доме кричит приятель, посылая упоительный огонь в мое сердце.

— У него вообще есть другой уровень громкости? — мой папа вздрагивает и потирает виски, в то время как я умираю от смеха.

— Что-то вроде того. Я покажу тебе несколько трюков, — я встаю и раздвигаю французские двери. — На веранде, приятель!

О боже, в кабинете дребезжат стаканы, а люстра раскачивается, когда угроза надвигается все ближе и ближе.

— Мягче, приятель, слышишь меня?

Он выскальзывает из-за угла и останавливается, все его огромное тело дрожит от проявляемой сдержанности.

— Умеренно?

— Хорошо, — хихикаю я и широко раскрываю объятия. — Гм, — я кряхчу. — Это не похоже на умеренно, подлец. — Я нажимаю на кончик его носа. — Где Кэннон?

— Спит на диване. Он не его.

— Сынок, не будь таким грубым. Ему здесь рады, и пусть он отдохнет на диване. Подойди к нам и присядь. Только садись мягко, — он украдкой улыбается мне, начиная понимать, что к чему, и похлопывает по месту рядом с собой. — Коннер, расскажи мне о Кэнноне.

Мой папа насмешливо наблюдает за мной.

— Он любит меня. Хотя Бетти сильнее. Он хорошо поет, играет на гитаре, очень, очень хорошо готовит завтрак. Плохо собирает паззлы. Его рыбка — белая.

Проклятые рыбы. О них вообще когда-нибудь забудут?

— Ты не против, что он всегда рядом?

— Нет. Это очень, очень хорошо.

Это заставляет отца широко улыбнуться мне и показать большой палец. Я и не подозревала, что он знает, как это делается.

— Приятель, иди приведи Кэннона. Мягко разбуди его. И попроси Лауру тоже подойти, пожалуйста. Черт, можешь привести всю банду, если хочешь.

— Ты скоро познакомишься с ними, но они еще малы и поглощены своими детскими заботами, — замечает отец, отвергая мою идею. — Пожалуйста, Коннер, только Кэннон и Лаура.

Спустя несколько минут с недоверчивой улыбкой на лице первой появляется Лаура, держа в руке бокал красного вина, и садится рядом с отцом. Следующий — Коннер, который одним махом выскакивает из кухни и оказывается прямо передо мной.