(Untitled)

Стоя перед зеркалом во весь рост, я не говорю «да» этому платью, на мой взгляд, оно чересчур длинное и кружевное, но я однозначно говорю «да» возможности, чтобы частичка моей мамы сегодня была рядом со мной.

Кольцо, которое она оставила Кэннону и что принадлежало моей бабушке, возвращено обратно в банковскую ячейку. Я никогда не видела эту женщину, поэтому посчитала, что носить его было бы странным. Вместо него мой палец украшает подобранное Кэнноном специально для меня толстое обручальное кольцо из белого золота с красивым бриллиантом огранки «принцесса» и с гравировкой «моей сирене» внутри него.

Итак, платье старое и одолженное. Мое кольцо новое. Голубое? (прим.: Свадебная традиция, пришедшая из Англии: «Something old and something new, something borrowed and something blue». Невеста должна одеть что-нибудь старое (символ рода, из которого происходит невеста), что-нибудь новое (символ новых начинаний, нового этапа), что-нибудь одолженное (символом того, что невесте всегда придут на помощь ее близкие друзья, знакомые) и что-нибудь голубое (символ верности и преданности невесты). Лента под цвет глаз Коннера, а также фрагмента галстука, который он сегодня надел, вплетена в мои по-прежнему каштановые волосы, которые красиво падают мне на плечи.

Кэннон настолько же упорный, насколько благородный, и он просто не мог оставить меня в покое после моего предложения. Он попросил моей руки под «нашим» деревом на нашем заднем дворе, и именно здесь мы сегодня собираемся пожениться. Его отец и Коннер — шаферы, также рядом с ним будут стоять мой отец и Джаред.

С моей стороны: два моих свидетеля, Ретт Фостер и дядя Брюс-американский лось. Рядом с ними — Либби, Соммерлин, Лаура и Ванесса.

Хоуп держит букет при венчании и подает кольца. Брайсон и Вон, выглядящие в своих костюмах, как истинные джентльмены, выступают в качестве помощников и решают организационные вопросы. И моя дорогая удивительная Альма будет женить нас. Приняв решение, что маленькая роль ее не устроит, она получила сан с правом проводить свадьбы.

Я по-прежнему так и не встретилась с Лизой — одно недостающее звено — но я уверена, Лаура держит ее в курсе всего, что происходит в доме сумасшедшей семьи Кармайклов.

Мой отец стучит в дверь. Даже несмотря на то, что он только недавно вернул меня, он все равно готов вести меня под венец, прежде чем занять свое место в шеренге со стороны Кэннона.

Я смеюсь в лицо традициям. Таков мой путь.

— Заходи, пап. — Я поворачиваюсь и улыбаюсь. Он выглядит очень привлекательно. И да, я похожа на него и внешне, и манерой поведения, что становится для меня предметом гордости все больше и больше с каждым днем. Седина у висков теперь выглядит для меня безупречно. И в его стареющем, но все равно изысканно красивом лице нет и намека на ботокс.

— Ох, моя Элизабет, ты просто видение. — Достаем носовой платок. — Воплощение сильной, отважной и прекрасной молодой женщины, которая прорывала свой путь к финишу когтями и получила именно то, что заслужила — счастье и безграничную любовь. И в целом мире нет никого, кто заслуживает этого больше. И я так горжусь тобой, дочка. Какие бы я слова не подобрал, их совершенно недостаточно.

— Спасибо, — я раскрываю объятия. — Я люблю тебя, папа. Я скучала по тебе. По ней я тоже скучаю, и отношусь к тебе с уважением за то, что ты оставался поблизости и ждал меня. Спасибо тебе.

— А теперь тише, — он смеется, вытирая слезы. — Я знаю, что ты не нуждаешься в деньгах, поэтому вот тебе мой подарок в этот особенный день. — Он достает два конверта из своего нагрудного кармана. — Давай же. Открой их.

В первом из них… Ну, что скажешь. Я оступаюсь, чуть не падая, и он помогает мне сесть на кушетку.

— Ох, папа, — я утягиваю у него носовой платок, прежде чем залью слезами документы на центр, который он построил в Саттоне, «Психологический консультационный центр», оказывающий все виды психиатрической и медицинской помощи людям, которые столкнулись с депрессией, зависимостью, а также их близким.

— И, да, — он мягко посмеивается, — в нем повсюду будут большие аквариумы с разноцветными рыбками.

— Жизнь продолжается, — я произношу шепотом.

— Так и есть, моя милая доченька, так и есть, — он прочищает горло, порывисто протягивая мне другой конверт. — Следовало отдать его тебе первым. Мизерные две недели на Таити. Та-дам.

Мы вместе наслаждаемся уже давно назревавшим искренним смехом пока, в конце концов, не подходит наше время.

— Идем? — он предлагает мне согнутую в локте руку, и я, поднявшись, принимаю ее. — Ни ты, ни он не могли бы выбрать ничего лучше, дорогая. Кэннон — хороший мужчина, ближе, чем кто-либо еще, к тому, чтобы быть достойным тебя. Я расскажу тебе то, что сказал ему, Элизабет. Никогда не отдавай свое тело другому. Это мимолетная, пустая замена, а вина и боль длятся гораздо дольше, чем такая встреча. Поддерживайте общение друг с другом: разговаривайте, пишите записки, сообщения, звоните по телефону, запускайте баннер с летящим самолетом, но никогда не пытайтесь маскировать одну проблему другой. Пей за кампанию, если хочешь, но никогда для того, чтобы забыться. Всегда держи свой разум ясным, чтобы помнить о том, что ты чувствуешь в данный момент. И если ничего не поможет, — он останавливает наше шествие к заднему двору и сжимает в ладонях обе мои щеки, — позови своего папу. И он все исправит.

Он целует меня в лоб, а его слезы капают на мой нос.

— Я люблю тебя, доченька. Никогда даже не мечтал о том, что стану частью твоей свадьбы. Ничто и никогда не заменит этот кульминационный момент в моей жизни. Что бы ни случилось в будущем, это самое лучшее для меня мгновение.

— Я тоже люблю тебя, папа. А теперь пошли, — увиливаю я, снова начиная идти.

— Но, если ты поменяешь свое мнение, у входа стоит машина, подготовленная для побега.

Ох, такое приятное ощущение — откинуть голову к небесам и от души захохотать. Это классика жанра. Непременно использую это на своей собственной дочери, когда настанет и ее время.

— Вперед, Отец Времени. Он собирается сдаться, а ты, разумеется, не становишься моложе, — я подмигиваю ему, беру его руку и главенство на себя. — Не волнуйся, папа, я все поняла.

— Она идет! Кэннон, я вижу ее! Ты очень, очень хорошенькая, сестра! — Коннер начинает кричать и прыгать вверх-вниз без остановки в ту же минуту, как мы оказываемся в поле зрения.

Кэннон улыбается, но ласково утихомиривает его, когда начинает звучать наша свадебная песня. Вместе мы выбрали “And I Love Her” в исполнении… Это же моя свадьба, неужели мне в самом деле необходимо указывать на то, что это Битлз?

Пока он успокаивает Коннера, я использую ту долю секунды, что он отвлечен, на то, чтобы впитать в себя образ мужчины, который вот-вот станет моим мужем. Он одет в отутюженные черные слаксы и белую рубашку с расстегнутой верхней пуговицей. Его волосы усмирены и в самый раз взъерошены спереди, а его улыбка сияет, по его приподнятым расправленным плечам видно, что он испытывает гордость и волнение. Вероятно, ему не следует выглядеть лучше, чем невеста или шоколадный кекс, но, черт возьми, так оно и есть.

Когда он двигается, разговаривает, поет, играет на гитаре, прикасается, подмигивает, улыбается, смеется или с любовью направляет свое удивительное тело внутрь моего… все, что он делает, интригует меня. Он не просто хочет меня, он хочет только меня, и навечно.

— Пап, — шепчу я, — ущипни меня.

— Нет необходимости, дорогая, это по-настоящему. Можешь ли ты представить, о чем, должно быть, он думает прямо сейчас? Вероятно, пытается понять, какая же падающая звезда, на которую он загадал желание, оказалась той самой, или как так вышло, что Бог так любит его? Ты — награда, прекрасная Элизабет, и он это знает.

Наши гости встают и поворачиваются лицом ко мне, но я смотрю только на одного человека, и сейчас он занят тем же самым.

— Лишила меня дыхания, — он произносит одними губами и подмигивает мне, делая чуть заметный шаг навстречу, когда мы достигаем его.

Мой отец убирает мою руку со своей, целует тыльную сторону, а затем передает ее Кэннону.

— Я верю, что ты достоин, сынок, поэтому я отдаю тебе свою единственную дочь, своего ребенка. Когда тебе кажется, что ты достаточно продемонстрировал, что любишь ее, дорожишь ею, относишься к ней, как к королеве, — он опускает голову с почти неслышным всхлипыванием, а затем снова поднимает взгляд, — старайся усердней.

— Да, сэр. — Кэннон кивает и разворачивает нас к той, кто соединит нас на всю жизнь, к моей дорогой Альме.

Она излагает традиционные заготовленные фразы, а затем переходит к нашей части.

— Вы приготовили свои собственные клятвы?

Мы оба киваем, и Кэннон многозначительно выгибает правую бровь, но я трясу головой.

— Ты первый, детка.

Он вытаскивает листок бумаги из своего кармана (там, наверное, список) и прочищает комок в горле.

— Ты была урожденной Элизабет Ханна Кармайкл, и я люблю ее, но лично для меня ты Лиззи Чарующая Сирена Блэквелл, и ты стала ею с той секунды, как пригласила меня на борт своего автобуса. Ты всегда сияешь изнутри и совершенно ослепила меня. Я клянусь этим, последним, и каждым вздохом между ними обожать тебя, ценить тебя, поддерживать тебя, давать опору, полагаться на тебя, заботиться о тебе или закрыть рот и кивать — все, что тебе нужно, в любое время, когда тебе это понадобится. Я всегда буду ставить тебя превыше всего, особенно себя, и, если у меня не будет того, в чем ты нуждаешься, я отыщу это, построю, изобрету, только лишь бы увидеть твою улыбку. Я люблю тебя, Лиззи, — он убирает листок и делает шаг ко мне, обхватив руками мои щеки. — Ты молниеносно стала, есть и всегда будешь моим самым прекрасным инстинктом.

— Это было очень, очень хорошо, Кэннон, — произносит Коннер, вся публика сдавленно смеется, мой собственный смех сопровождается смахиванием слез.