Только через какое-то время заметили стрелку, торчащую из шеи Зигмунта Вазы над самым кружевным воротником.

И тут я все понял. И не только то, что Пекарский применил концепцию индейской духовой трубки Алонсо Ибаньеса, о которой я ему рассказывал, но еще и то, что на роль Брута назначил Сильвио – того самого сладенького мальчонку, которого мы вместе с il dottore вырвали из лап синь­ора Гиацинтуса, и который теперь вырос в юношу красивого, но жестокого и способного на любое преступление. В Австрии его разыскивали за убийство, в Силезии поймали на отравительстве. Как нашел его Пекарский и чем склонил к цареубийству – не знаю. Пан Михал никогда говорить об этом не желал, а сам Сильвио, ну что же… Хотя ему было обещан побег, безопасное убежище и щедрая награда, ушел он всего лишь на пару шагов. Его обнаружили на крутой, секретной лестнице, ведущей с хоров в самые подвалы собора. Лицо юноши было совершенно синим, набрякшим, а губы совер­шенно почернели, поскольку мундштук флейты был покрыт адским ядом, вызывающим практически немедленную смерть.

Следствие так и не выявило сообщников, хотя капельмейстеру – вот так, ради примера - от­рубили голову. Говорили, что преступный флейтист пристал к оркестру месяц назад, используя греш­ное влечение, которым дирижер воспылал к его юному телу. Кто его из Силезии, где Сильвио сидел за решеткой, в Польшу привез, кто снабдил его оружием и обучил владению духовой трубкой, так ни­когда и не было выяснено. Говорили, будто бы имелись у него контакты с неким православным по­пом, который неделю тому назад развлекался в Вильно, после чего испарился словно камфара, равно как и некий армянский купец, что останавливался неподалеку от монастыря василианцев.

Вне всяких сомнений, следы указывали на Москву, где искусство отравителей цвело и пахло, наилучшим доказательством чего была смерть на пиру князя Скопина-Шуйского, одного из самых способных русских военачальников, которого царь Василий посчитал своим соперником.

И во всем этом кавардаке голову не потерял только пан Лисовский, появившийся в соборе словно из-под земли, ошеломленного королевича словно стеной окружил своими людьми и безопасно отправил в недалекий замок. Тут же там появились пан Скиргелла, ксёндз Скарга и Лев Сапега, большой сторонник того, чтобы забрать царскую корону; гетман Ходкевич и я.

Этому импровизированному совету пыталась помешать пани Мейерин, до сих пор считающая Владислава ребенком. Но тот лишь встал во весь рост и, подняв руку, бросил кратко:

- Прочь!

И вот тут неожиданно мы увидели самого настоящего повелителя, реального наследника Бо­леславов и Казимиров, который не позволит крутить собой первому встречному! Разве что умело…

Обстоятельства нам способствовали. Примас, автоматически получивший функцию интер­рекса, находился в Варшаве, королева в соборе потеряла сознание, несколько дней она находилась на грани жизни и смерти, и вернуться к здоровью, без похвальбы, помогли ей лекарства, которые я ей подавал. Так что вся власть сконцентрировалась вокруг того, кого все, несмотря на все процедуры выборов короля, объявили Владиславом Четвертым.

* * *

Историки утверждают, что в любом заговоре, покушении или освободительном движении наи­более главными являются первые 24 часа, правильное использование или пустое расточительство которых решают об успехе всего предприятия.

Той ночью юный король с нашей помощью принял несколько решений по мере Александра Великого. Совершенно не думая о погребальных церемониях или необходимости как можно скорее попасть в Варшаву, где, в соответствии с конституционным порядком, необходимо было организовать созыв собрания выборщиков, он заявил, что отправляется в Москву принять обещанную корону и со­единиться с паном Жолкевским.

- О Боже, господин мой! – воскликнул гетман Ходкевич. – Это что же, ради ненадежной Шапки Мономаха ты готов рискнуть утратой короны Пястов и Ягеллонов?

- А ты, мил'сдарь, считаешь, будто бы выберут кого-то иного, а не меня? – заявил мой ученик.

И победитель в битве под Кирхгольмом замолк.

Вторым принятым той ночью решением была полнейшая переориентация политики Польши в отношении Швеции. В отличие от отца, который, неизвестно почему Уппсалу и Стокгольм предпочи­тал Варшаве и Кракову, хотя сам познал там только неволю в крепости и постоянный страх перед безумными выходками Эрика XIV, Владислав той северной страны вообще не знал, и она была нужна ему словно прошлогодний снег, который в Лаппонии, на севере, еще лежал.

- Если моим любимым шведам дороже их еретическая вера, от которой их только преиспод­няя ожидает, чем союз с богатой Речью Посполитой, то я не стану их силой переубеждать. Быть мо­жет, сами когда-нибудь поумнеют! – заявил наш пятнадцатилетний монарх, не спутав ни единого слова в разработанном мною для него bon mot.

На следующий день сенаторы от Литвы, собравшись под предводительством Льва Сапеги, объявили Владислава великим князем литовским. Поначалу против такой процедуры весьма протес­товал Януш Радзивилл, крича что-то о тирании и нарушении законов…

- О каких законах, князь, ты говоришь? – спросил (строго в соответствии с моим текстом) юный повелитель, войдя в зал, где проводилось заседание. – И почему это делаешь именно ты, веролом­ный предатель, который моему отцу изменял, на королевское величие руку поднимал, с врагами от­чизны замирялся и единству Речи Посполитой угрожал. – И в наступившей тишине он обратился к Лисовскому: - Займись, сударь им.

- Протестую, протестую! – вскричал виленский каштелян. – Вы ничего не можете сделать мне без судебного приговора.

- Будучи маршалком Литовского Трибунала осуждаю вас, сударь, на домашний арест! - вме­шался Лев Сапега. – Ну а суд займется остальным.

После того, как лисовчики вывели Радзивилла, все решения уже принимались единогласно, ну а желание Владислава, чтобы соединиться с гетманскими войсками под Москвой, вызвала гранди­озную овацию. Еще большее впечатление вызвало обязательство сохранить терпимость к вероиспо­веданию (а в Литве еретики буквально роились), равно как и план о договоренности со шведами, даже ценой признания Карла Сёдерманского[34] законным северным королем взамен на бессрочный мир, уступки в Ливонии и военную помощь.

- Невозможно одновременно сражаться на всех фронтах! – решительно заявил наследник трона.

Мои слова!

Точно так же единогласно утвердили обращение к братьям-полякам проявить терпение при проведении выборов, в то время, когда присутствие Владислава в Москве решает дела государст­венной важности. Сразу же были направлены послы в Стокгольм, а так же к императору, римскому папе, королю Франции и султану, сообщая им письменно, что произошло в Польше и декларируя волю добрых отношений и поддержания мира. Скиргелла в качестве временного подканцлера за­нялся всем этим с охотой и энергией.

* * *

В это время гетман Жолкевский, поначалу совместно со старостой Александром Госевским, тоже весьма знаменитым воином, хотя вскоре поваленным тяжкой хворью, вел с Москвой непростые переговоры. И противниками его были очень опытные игроки: князь Василий Голицин, вечный заговорщик и демиург вознесения, а затем и низвержения Шуйских, который мечтал о короне для самого себя, а так же московского патриарха Филарета Романова, назначенного на эту должность Самозванцем, и с которым усиленно сражался Гермоген, предводитель антипольской партии. Если говорят, что в каждом москвитянине прячется монгол, то в этих господах таких азиатов торчало по нескольку. К тому же, помимо государственных интересов, разыгрывали приватные партии – Филарет замышлял не только укрепление собственного поста, но нацеливался и гораздо выше, каждая из измен укрепляла его положение, так что он начал мечтать о том, чтобы своего сына Михаила, почти что ровесника Владислава, в цари вывести.

Жолкевский, которого следовало бы признать лучшим военачальником, чем дипломатом, переговоры вел жестко и делал все, чтобы любой ценой припечатать уже выработанный договор с Москвой.

27 августа 1610 года на полпути между Кремлем и польским лагерем стали шатры, в которых бояре должны были давать присягу на подданство королевичу Владиславу. Но когда в канун подписания соглашения, словно гром с ясного неба, прозвучало сообщение о смерти Зигмунта III, как Филарет, так и Голицин попытались отступить от взятых на себя обязательств вплоть до того времени, когда ситуация в Речи Посполитой прояснится. Тем не менее, после того, как гетман погрозил разрывом переговоров и немедленным наступлением польских войск на Москву, прибыли вовремя. И пали ниц. В буквальном смысле! Поскольку в шатре их лично ожидал Владислав, в пурпуре, окруженный своими советниками, среди которых был и я…

Так что все затягивание боярами дел закончилось ничем. А харизма и величие вероятного наследника польского трона привели к тому, что известие о прибытии нового хозяина разнесось словно молния. Последние остатки сторонников покинули Самозванца, который сбежал, как говорят, в Сибирь, оставляя царицу Марину с сыном-младенцем у груди.

После бояр, положив руку на Святом Писании, присягу дал Жолкевский, его полковники и ротмистры.

Но, прежде чем церемония завершилась, новая концепция прозвучала, словно разрывающаяся граната. Лишь только до Москвы дошли удивительные вести, и там стали бить в колокола, Владислав заявил, что направляется в город. Напрасно военные умоляли его не делать этого и не подвергать себя опасности. Упрямство, похоже, было единственным, что он унаследовал от собственного отца.