Кауппинен даже не улыбнулся. Он спокойно приглядывался к новичкам. Это был очень красивый парень. Наверно, не одна девушка лишилась из-за него сна и покоя.

— Ну, что ж, добро пожаловать, — сказал он. — А то у нас половины людей не хватает. Разъехались в отпуска, на сельскохозяйственные работы. А капитан вообще перестраивает свой дивизион. Выберите из ваших наблюдателя и помощника стрелка.

Ты, Яска, можешь быть помощником стрелка, — сказал Хейккиля. — Всегда стрелял в яблочко.

— Ладно, один хрен. Все равно где помирать. А ты тогда будь наблюдателем.

— Нет, это дело больше подходит Виено. Он у нас самый глазастый, всюду так и зырит.

Саломэки покраснел как рак.

— Понюхай хвост! Ничего я больше не зырю!.

Он заявил это решительно и серьезно, но все-таки его сделали наблюдателем, потому что сержант сказал:

— Годится! К тому же он ростом мал, так что. враг его даже в лупу не разглядит.

— Ясно, — сказал Кауппинен. — Теперь еще установите очередь дежурства, и все будет ол-райт.

— Де-юре, — сказал Сундстрём, чем сразу привлек к себе внимание капрала.

— Что я слышу? Эцце хомо! Оставайся на карауле со мной, поговорим.

— Сказанные слова уносит ветер, — сказал с улыбкой Сундстрём, но все же подсел к капралу. Остальные пошли обратно к землянке. Хейно ворчал:

— Теперь этих хомиков уже двое! Надо же, и среди нас лопочут на своей проклятой неметчине, черти!

Этот день они наслаждались свободой. Варили эрзац-кофе на костре, обследовали землянку-баню и ходили в ближнюю фронтовую лавочку. Стояла полнейшая тишина. Как будто они гуляли где-то у себя в родных местах, а не на фронте, возле самой передовой. Они вернулись и были в нескольких шагах от своей землянки, как вдруг — оттуда стали выскакивать солдаты. Кто-то крикнул:

— Скорее в укрытие! Сосед летит на нас, сейчас будет бомбить.

Обе скорострельные зенитки были в тот же миг приведены в боевую готовность. Зенитчики заняли места у четырехствольного пулемета. Откуда-то послышался рокот самолета. Руководитель огня начал давать отсчет. Новички укрылись под козырек своей землянки. Вдруг все кругом зазвенело от грохота зениток. Ниеминен не выдержал и выглянул из укрытия. Русский самолет летел довольно низко. Трассирующие снаряды зениток чертили свои пунктиры далеко позади него. «Да эти лопухи не умеют стрелять, черт бы их побрал!» — выругался Ниеминен.

Стрельба прекратилась, самолет скрылся из виду. Все вышли из укрытия. Только Куусисто не показывался. Он сидел в землянке, забившись в угол, бледный как полотно. Сердце билось так, что казалось, вот-вот выскочит из груди. Прошло изрядно времени, прежде чем он решился выглянуть из блиндажа. Но и там, у выхода, онеще долго прислушивался, пока не убедился, что угрозы больше нет.

«Какое счастье, что никто не заметил, — подумал он, с трудом сдерживая дрожь. — Что это со мной? Какой позор!.. Нет, больше это не должно повториться!»

Куусисто в самом деле было ужасно стыдно. Он сам не понимал, как он спрятался в землянку. Какой-то необъяснимый ужас овладел им. И хоть он старался оправдывать себя тем, что, мол, не привык еще к фронтовой жизни, но где-то глубоко в душе было мучительное чувство, которому он не находил названия. «Неужели я такой жалкий трус? Нет, черт возьми, больше я не побегу, хоть земля провались!»

Ниеминен, пылая от возмущения, подошел к сержанту, который руководил огнем:

— Вся стрельба пошла к черту! Даже близко не попали. Может, у вас пушки не в порядке?

Толстый, добродушного вида сержант окинул его долгим взглядом и усмехнулся:

— А что, разве надо было попасть?

— Так небось для того и пальбу подняли!

Сержант ничего не ответил, а отвернулся и стал что-то писать. Ниеминен заглянул через его плечо. Сержант писал отчет об обстреле самолета, об израсходованных боеприпасах и о результатах. «Разрывы снарядов были видны возле самой машины. Очевидно, самолет получил повреждения».

Ниеминен так и ахнул. Сержант оглянулся на него и тихо сказал:

— Благодари судьбу, что не попали. Ты это еще поймешь, герой.

Ниеминен пошел прочь, шипя от злости. Хейккиля, Хейно и Саломэки сидели на крыше землянки и смотрели на пушки, торчавшие по обеим сторонам.

— Они стреляют с чертовской скоростью. И калибр порядочный — сорок миллиметров, наверно. Из таких если дать прямой наводкой, соседу жарко придется.

— О чем ты там с сержантом толковал? — полюбопытствовал Хейккиля, когда Ниеминен подошел к ним.

— Черт знает — процедил Ниеминен, задыхаясь от возмущения; —Я думаю, эти зенитчики просто гады.

Он рассказал, что ему ляпнул сержант, и презрительно плюнул:

— Боятся попасть! Ну, черт возьми, если так воевать…

Хейккиля смотрел на Ниеминена с улыбкой.

А может, оно и лучше, что не попали? Хоть кофе сварим спокойно.

Ниеминен сердито хмыкнул и пошел в землянку. Хейно поглядел ему вслед и сказал:

— Теперь у него снова начнется припадок военной горячки.

Хейккиля не отвечал. Он подобрал сброшенную с самолета листовку и разглядывал ее.

— Тут много имен. Что это за часть Пярми? Я к тому, что если из одной части перебегает столько народу…

— То, стало быть, все сплошь коммунисты подобрались, — усмехнулся Хейно. — Так, по крайней мере, Яска считает.

Хейккиля положил листовку в нагрудный карман.

— Думаешь, понадобится? — спросил Саломэки.

— Кто его знает… Пусть будет, на всякий случай. Может, хоть не сразу убьют, если попадешься им в руки.

Саломэки встал и пошел по тропке за землянку.

— Куда направился? — окликнул его Хейно.

— В сортир! Брюхо схватило!

Он скрылся в дощатой будочке, а Хейно сказал Хейккиля:

— Ишь ты, как его разобрало. Что-то у парня, видно, прохудилось. Ты заметил? Он же там и днюет и ночует.

Хейккиля так и прыснул:

— Конечно, человеку столько страдать приходится, что и не удивительно.

Он вспомнил разговоры Саломэки в Выборгской казарме и засмеялся так, что его пухлые щеки стали пунцовыми и заколыхались, точно малиновый мусс. Ниеминен высунулся из землянки:

— Идите, кофе пить. А потом спать. Ночью придем рыть окопы, сержант сказал.

Вышли в сумерках. Сержант шел впереди и объяснял обстановку.

Он там все видит, не забывайте об этом ни на минуту. У него наблюдатели постоянно дежурят у стереотрубы и следят за каждым нашим движением. И стреляют без промаха. Днем ничего сделать невозможно. Да и ночью не больно-то. Он лупит с железной дороги, из двенадцатидюймового.

Сержант посмотрел на часы:

— Чья очередь дежурить?

— Сейчас там Юсси Леппэнен. Ты же должен его сменить. — Хейккиля кивнул на Куусисто. — Что же ты не выдерживаешь распорядок?

— Забыл совсем! Так я, значит, останусь на дежурстве!

Куусисто оставался с великой охотой, потому что от слов сержанта у него похолодело внутри. «Лупит из двенадцатидюймового! Это же снаряды — как поросята!»

У «пушки они сперва не нашли никого. Потом услышали в кустах посапывание. Юсси спал так крепко, что насилу его добудились. Лайне вскипел:

— Мальчишка! Молокосос! Что-бы ты сказал, если бы нагрянула проверка? Или разведчики противника? Проснулся бы по ту сторону фронта. Чтоб это было в «последний раз!

Юсси, зевая, протянул свой автомат Куусисто.

— Я думал только ноги вытянуть, а потом не заметил, как заснул, и забыл, что на свете война.

— Господин сержант! — спросил Куусисто, озираясь по сторонам. — Неужели русские сюда заходят?

— Заходят и подальше. Будь осторожнее. Однажды утащили часового среди бела дня.

Они пошли дальше. Куусисто остался на пост возле пушки, держа под мышкой автомат. Потом он спрыгнул в окопчик и, осторожно поднимая голову над бруствером, вглядывался в темноту. Где-то впереди раздался слабый выстрел, и в небо взвилась осветительная ракета. «Неужели эта линия так близко?»

Он спрятался в своем укрытии и приник к земле. Кругом опять «было тихо. Но от этого делалось еще страшнее. Может быть, именно сейчас, в эту минуту где-то рядом пройдет русский разведчик. Так и есть! Откуда-то послышался шорох, что-то хрустнуло. Опять! Лоб Куусисто покрылся крупными каплями пота. Он отвел предохранитель автомата и поглядел в ту сторону, где скрылись товарищи. Закричать? Позвать на помощь? Нет, он не может сразу открыть огонь!