— С обеих сторон. Отмечают, видно, день рождения Марски.

Хейккиля уже улыбался. Он показал Куусисто свой автомат.

— Видишь, чуть из меня не сделали героя. Красиво — было бы погибнуть сегодня.

Где-то поблизости рвануло снова, и осколки зацокали над траншеей. И тут в траншею соскользнул Сундстрём. Он дежурил у пушки, осколком ему оцарапало ухо, и он решил лучше убраться в укрытие. Рана была пустяковая, но кровь текла довольно сильно. Сундстрём зажал рану носовым платком и беззвучно смеялся.

— Хомо хомини люпус эст.

— Чего? — Хейккиля уставился на него, разинув рот. — Ты оставил пост. Разве ты не знаешь, что за это тебя могут расстрелять?

Сундстрём поднял брови:

— И ты, Брут?.. Столько шуму из-за одной запеканки.

Тут и Хейккиля взорвался:

— Неужели ты, чертова запеканка, не можешь говорить по-человечески! Ты плохо кончишь со своей ученостью. Кто-нибудь попросту тебя пристрелит!

Сундстрём ничего не ответил. Он выглянул из траншеи. Наверху снова было тихо, и он пошел на свой пост. Куусисто клокотал:

— Надо ему всыпать! Это какой-то провокатор, черт возьми! Вот увидишь, он переметнется к русским. Недаром он и язык их зубрит.

Хейккиля промолчал. Он поднялся по лестнице наверх и прислушался. Ему было неловко за свою вспышку, ведь и сам-то он оставил пост. А Сундстрём вовсе не трус. Он и сейчас не казался испуганным, хотя и был на волосок от смерти. «Но какого же черта он никогда не говорит толком, как человек! Поди пойми его!»

Хейккиля дошел до землянки-бани и снова прислушался. Все было спокойно. Только где-то на линии раздавались отдельные выстрелы. Наверно, снайпер поймал кого-то на мушку. Хейккиля присел на пенек возле бани и принялся читать полученные от девушек письма. «В чем же дело, почему ни одна не шлет посылки? Надо; видимо, что-то вкрутить им получше, чтоб подействовало».

Где-то вдали рванули один за другим два снаряда. Потом грохнуло возле самого котлована, что они рыли, и в воздух взметнулся огромный столб грязи. Тут же снова загрохотала своя артиллерия. Хейккиля на всякий случай спустился в траншею перед входом в баню.

Утром солдат повели на богослужение.

Сначала какой-то офицер из отдела просвещения сделал доклад о жизни и деятельности маршала Финляндии. Потом была проповедь. Священник говорил о Давиде и Голиафе, но так шаблонно, что вряд ли убедил кого-нибудь. Потом спели хором «Господь наша крепость», и на этом торжество закончилось. Солдаты поспешно разошлись по своим землянкам, где должны были раздавать обещанную водку.

Хейно, Хейккиля и Ниеминен бежали вприпрыжку за остальными, боясь опоздать к раздаче. Хейно тоже договорился с непьющими ребятами о покупке их доли. Теперь он говорил друзьям:

— Вы постарайтесь достать и на свою долю. У меня будет только пол-литра.

— Я тоже получу поллитровку, — сказал Ниеминен. — Но я тут пить не буду, отвезу домой, когда поеду в отпуск.

— Ну так, значит, весь праздник пошел псу под хвост!

Свои батареи опять произвели огневой удар. Затем откуда-то издалека донесся странный глухой гул,

— Это, ребята, тяжелая артиллерия заговорила, — сказал Ниеминен. — Теперь сосед пусть поглубже прячется в свои щели.

— Ложись! Сатана!..

Хейно бросился в канаву, туда же нырнули Ниеминен и Хейккиля. Над ними со свистом пронесся самолет, оба крыла которого. горели, оставляя дымный след. Вдруг раздался крик:

— На помощь! Помогите! Рука перебита, помогите кто-нибудь!

Ниеминен бросился на зов. Но там уже собралась целая куча народу. Кто-то перевязывал руку раненого, и было видно что-то ужасное, кровавое, торчавшее из обрезанного рукава. Раненый начал оправляться от^ испуга, хотя бледное лицо его было искажено от боли.

— Этот Голиаф, черт, видать, не сражен еще. Ишь как больно, дерется!

— Не болтай зря языком, ступай скорее на перевязочный пункт!.

Раненый пошел, размахивая здоровой рукой.

— Ну, бывайте здоровы, счастливо праздновать! А я пошел пировать в другое место.

— Дойдешь один?

— В эту сторону я не то что без руки, а и без ног дошел бы.

Показались Хейно и Хейккиля. Ниеминен скорчил насмешливую рожу.

— Откуда явились, голубчики? Кажется, вам очень понравилось дно канавы. Даже Пена прильнул всем сердцем к земле отечества.

— Ты тоже целовал ее горячо, — проворчал Хейно.

Возле бани собралась группа зенитчиков. Они еще вчера соорудили тут нечто вроде стола для пирушки на свежем воздухе, но теперь этим не воспользуешься, когда кругом свистят осколки. Ниеминен сказал не без злорадства:

— Вот уже Ваня и не «добрый приятель», не дает даже попраздновать спокойно.

— Гей, водку везут! — крикнул кто-то, и все бросились к приближавшейся телеге.

— Не забудьте же спросить насчет лишних порций, — напомнил Хейно. — А то куда нам такая капля.

Вскоре они уже были на. опушке, у ближнего болота. Хейно собирал хворост для костра и рассуждал вслух:

— Здесь мы и останемся. Тут можно устроить костерик для варки кофе так скрытно, что и сосед ничего не увидит.

Ниеминен осторожно опустил на землю свою хлебную сумку. Ведь в ней было общее вино всей компании. Немного его было, потому что если кто и продавал свою порцию, то заламывал безумную цену. Пришлось долго, торговаться, и вот в конце кондов выходило по полбутылки на брата. Та поллитровка, что. Ниеминен купил для себя, была спрятана у него под матрасом. Он раскрыл свою хлебную сумку и стал выкладывать: колбасу, копченую свинину и масло. После некоторого раздумья он достал сахар и еще какой-то маленький кулечек.

— Тут вот, ребята, немного настоящего кофе.

— Иди ты! — Хейно прервал сбор хвороста. — Колбаса и сало! Выходит, ты у нас настоящий буржуй и стяжатель!

Ниеминен стыдливо улыбнулся.

— Это все отец купил на черном рынке. А кофе привезли из Швеции. Ну, зажигай костер. Только сырых веток не клади, а то задымит — и получим шрапнель на голову. Смотри там, Войтто, чтобы зараза Куусисто не явился.

Им пришлось тайком удирать из землянки, потому f что Куусисто прямо-таки набивался в компанию. Хейно! и Хейккиля терпеть его не могли. Ниеминен же думал о своих съестных припасах. Да и он тоже недолюбливал Куусисто. Уж одно то, что доносчик. Этого Ниеминен не одобрял.

Было тепло почти по-летнему. У ног раскинулся цветочный ковер. Птицы щебетали наперебой. И во всем — тишина и покой. Казалось невероятным, что где-то рядом — передовая.

Хейно вышел на край болота и вдруг закричал:

— О, тетерева)!.. Да много! Эх, черт, не захватили винтовки. Была бы дичь! Сюда, ребята, надо прийти поохотиться!

— Они нарушили приказ о том, что оружие всегда должно быть с собой. Хейккиля смеялся. Теперь хоть понятно, для чего надо ружье таскать с собою повсюду. Можно добывать дополнительное продовольствие.

Ниеминен думал о другом.

— Удивительно, что даже здесь, в полосе военных действий, есть всяческая живность. Я третьего дня видел даже зайца. А однажды наткнулся на лосиный след. По мне, ребята, это чудо: кругом пушки палят, а они не боятся.

— Конечно, и они бы испугались, если бы их задело, — размышлял Хейккиля. — Я слышал, что и человек начинает бояться, когда его ранит.

— Кто его знает. Кажется, и так-то страшно, хоть и не ранило еще.

Хейно пришел с охапкой хвороста.

— Сварим сначала кофе или сперва поедим?

— Один хрен. Но когда же мы зелье-то будем пить? За него, черт подери, так дорого заплачено, что надо пустить его в первую очередь, то есть на пустой желудок. Тогда все-таки больше почувствуешь.

Решили выпить водку натощак. Ниеминен достал бутылки и кружки, расставил их на пне.

— Кто будет делить? Ты, Войтто? Давай-ка, ты вроде бы честный парень.

Хейккиля разлил водку по кружкам и покачал головой:

— Тут, ребята, вино, на восьмерых! Видно, Марски не больно-то высоко себя ценит, раз выдал так мало.

— Ха! Ты думаешь, он на свои угощает? — воскликнул Хейно. — Конечно же, из кармана государства…