— У Ниеминена тоже зашумело в голове. Он сидел, обхватив руками колени, и неотрывно смотрел на Сундстрёма. Потом сказал все так же мрачно: Ты тут нам болтал всякую чушь. Скажи прямо, что ты за человек? Ты издеваешься над Маннергеймом и над всей этой войной. Ты бы, наверно, хотел, чтобы нас разбили!

Сундстрём повалился на бок, но тут же встал и начал трясти головой.

— Ой, как же я пьян, друзья мои! А поскольку сказано, что истина в вине, то пусть оправдается мудрое это изречение.

Он посмотрел на Ниеминена долгим, внимательным взглядом. Потом прозвучал его короткий смешок.

— Вы правы, сударь. Я говорил сейчас чужие слова. Enpersonne, как говорится, лично я убежден, что мы проиграем эту войну, что бы мы ни предпринимали. Отцы нашей республики обладают удивительнейшей, беспрецедентной, может быть, во всей мировой истории способностью садиться не в свои сани. Нам, собственно, подарили независимость, но наши правители, по-видимому, не способны ее удержать.

Лицо Ниеминена исказила насмешливая гримаса.

— Ты что, считаешь меня за дурака, который не знает — фактов, ничего не ведает о войне за освобождение? — зло спросил он.

— Простите, сударь, но тут именно факты против нас. Нам дали независимость в конце семнадцатого года, а эта наша «война за освобождение» началась уже после того — в начале восемнадцатого.

— Это верно! — сказал Хейккиля и ткнул в Ниеминена указательным пальцем. — Ты, видно, ничего не знаешь. Наши господа ездили в Питер просить независимости у России.

Ниеминен скривил рот.

— Ничего такого я не знаю, но зато прекрасно помню, как Россия покушалась на нашу независимость. Ты что, забыл зимнюю войну?

Где-то неподалеку от землянки опять разорвался снаряд, и Ниеминен кивнул в ту сторону:

— Вот что нам дала Россия, даже с избытком. И ничего больше.

Сундстрём грустно улыбнулся:

Вернемся еще, сударь, в год семнадцатый анио домини. Кто заставлял Россию давать нам независимость? Могучая финская армия? Нет, конечно, ведь ее тогда не существовало. Германия? Нет, сударь. Германия, так же как и другие державы, отказалась признать независимость Финляндии, пока этого не сделала Россия. И Россия сделала это. Но наши «короли» вместо благодарности организовали — део эт виктрицибус армис, с божьей помощью и вооруженной силой — военный поход в Россию.

Ниеминен ахал, охал и вертелся, как будто его припекали горячими угольками. Он никогда не слышал ничего подобного. И в школе об этом рассказывали совершенно не так. Финляндия завоевала свою независимость, вот как эго было. «Но я еще проштудирую все это дело», — решил он про себя.

— А теперь, сударь, перейдем к так называемой зимней войне, — продолжал Сундстрём. — Разрешите заметить, что нам предлагали обмен территорий. И мы теперь видим, что причины были достаточно веские. Поднимитесь вон на ту высотку, сударь, и вглядитесь в горизонт. Там почти видны пригороды Ленинграда. Что, если бы наша славная армия могла начать наступление в сорок первом году со старой границы? Глупцами были бы советские руководители, если бы заранее этого не предусмотрели. Но наши мудрые отцы не пожелали понять исторической неизбежности и снова влезли в чужие сани.

Хейккиля начал хихикать. Вино только сейчас ударило ему в голову. Какая-то мысль его рассмешила, и он все твердил:

— Не отступили ни на дюйм, ни на дюйм. Я помню, как Таннер заверял, что «ни на дюйм».

Ниеминен прикусил губу. Конечно, он отлично помнил предвоенные события и начало войны. Но только он никогда так не думал.

— Результат нам известен, — продолжал Сундстрём. — Но наши «короли» и тут ничему не научились и снова полезли в чужие сани. Поэтому нам скоро придется воскликнуть: «Финис Финландиэ!» Скоро, нам всыпят а-ля рюсс, по-русски.

Вокруг землянки один за другим разорвалось несколько снарядов. Потом на горе взметнулся огромный земляной столб. Сундстрём встал и сказал:

— Господа, не сходить ли нам вновь разведать обстановку у бочек в военной лавке? У меня еще имеется валюта Финляндской республики. Ниеминен отвернулся. Хейккиля смеялся, кивая головой.

— Ну, так пойдем? — повторил Сундстрём.

— Довольно, анфан териипли, — проговорил Хейккиля, икая. Затем он повалился на бок, вздохнул и тотчас захрапел. Сундстрём, казалось, совсем не захмелел. Он усмехнулся и помахал рукой:

— До свиданья, товарищи!

И зашагал прочь, время от времени оступаясь и пошатываясь. Ниеминен выругался и встал.

— Вот кто, оказывается, проклятый рюсся!

Издали доносился голос Сундстрёма, который напевал что-то без слов. Потом он вдруг громко запел:

Это есть наш последний…

Ниеминен так и взвился:

— Интернационал распевает!

Он сапогом пнул зад Хейккиля, затем таким же манером и Хейно:

— Вставайте и жрите, пьяницы сопливые!

Хейккиля расхаживал по двору перед входом в землянку и посмеивался про себя. «Анфан терибль» — это значит ужасный ребенок. «А ле комансман дэ ля фэн…» Черт, что же это-то значило?»

Его занимала манера Сундстрёма говорить загадками. Но все-таки было интересно, когда Сундстрём хотя бы немного объяснял что к чему.

Хейккиля опять стоял на часах у землянки. Его вахта была с двух до четырех. Как раз в это время сильнее всего хотелось спать. Правда, погода теперь такая холодная, что не задремлешь. Но какая-то удивительная лень одолевала. Работа с каждым днем становилась все противнее. «Как же я потом-то буду справляться с делами, па гражданке? Конечно, если я вообще вернусь домой. И буду цел».

На днях произошла наконец высадка десанта союзников на побережье Франции, о чем давно уже было много толков. После этого известия в землянке были слышны разговоры: «Ну теперь наша очередь. Сосед на нас тут долго смотреть не будет. Начнется прорыв и сквозное бегство по Карельскому перешейку».

Хейккиля забавляло это выражение: «сквозное бегство». И он подумал, что надо спросить Сундстрёма, как это называется «по-ученому».

Солнце поднялось и начало уже приятно пригревать. День, наверно, будет жаркий. Небо ясное-ясное, ни пушинки облачка в его синеве. По ту сторону линии фронта привязной аэростат все время маячил в воздухе. «Интересно, что там Ваня делает», — подумал Хейккиля и поднялся на холм. Тут он на миг остановился в нерешительности, потому что при поднятом аэростате наблюдения нельзя было показываться на открытом месте. Но поскольку нарушать этот запрет было привычно, Хейккиля снял с дальномера чехол и стал смотреть, что творится на той стороне. Все словно вымерло. Даже там, вдали, возле казарм — никаких признаков жизни. ^

— Дрыхнут себе всласть, — подумал Хейккиля, и уголки рта у него задергались от смеха. — Вот если бы тут был телефон на ту сторону, я бы устроил им побудку. Ух, они бы и ругались потом!

Он направил трубу дальномера на аэростат, и вдруг у него мурашки по спине побежали. Человек в корзине аэростата был виден так ясно, что, казалось, его можно коснуться рукой.

Хейккиля поспешно зачехлил дальномер и спустился с холма. «Что, если он меня заметил? Сейчас как жахнут оттуда шрапнелью!»

Он бывал вместе с другими на карауле в дневное время и поднимался на гребень, с которого русские дзоты были отлично видны. «Выглядывать», конечно, запрещалось, но любопытство брало верх. Хотелось посмотреть на Ленинград — кто-то уверял, что с высоты видны его пригороды. Потом, в отпуску, можно будет похвастать, что, мол, «мы сражаемся на окраинах Ленинграда». На самом деле, однако, никаких пригородов видно не было, даже в бинокль. Спускались с горы разочарованные, но потом все же повторяли такие вылазки. «А вдруг удастся разглядеть, когда день такой ясный».

К счастью, они не попались на прицел снайпера во время этих «вылазок».

Хейккиля опять начал ходить взад и вперед между землянкой и баней. Мысли перенеслись домой. «Только бы вернуться на гражданку. Я бы продал халупу со всем барахлом и устроился куда-нибудь на работу. Уж как-нибудь я и отца с матерью прокормлю. Неужели нет? Надо в самом деле поговорить с ними, когда поеду в отпуск.