— А что капитан? Если он приказал нам отходить ночью?

— Пусть говорит, что угодно, — процедил Кауппинен, скривив тонкие губы.

К ним подошел прапорщик, румяный от волнения.

— Привет, коллеги! Я пришел сообщить, что мы держим на прицеле гряду и левый фланг, а вам остается правый.

— Правый тоже остается вам, — ответил Кауппинен. — Мы уходим.

Прапорщик вспыхнул.

— Куда? Пока еще вы никуда не уходите! Вы пробудете здесь до ночи, так было установлено. У меня совершенно неопытный народ, необстрелянные новички, впервые на передовой. Надо дать им освоиться. Появится танк, они могут растеряться.

Кауппинен кусал губы. Он еще ни разу не взглянул на прапорщика.

— Когда идет танк, всякий растеряется, — пробормотал он. — А что касается привычки, то, можете не сомневаться, привыкнуть к этому нельзя. Мы…

Внезапно он замолчал и насторожился, прислушиваясь. Где-то в левой стороне за кустами рычал мотор, пулемет стрелял длинными очередями, а потом грохнула пушка. В следующий миг из кустов выскочил Хейно и завопил что было силы:

— Танк! Танк прет почти по самым окопам пехоты! Слышите, танк дует сюда!

— Орудие развернуть, живо!

Кауппинен уже схватился за одну лапу лафета, Ниеминен за другую. Прапорщик бросился к своему орудию, на бегу отдавая распоряжения. Танк был уже близко, потому что рев его мотора слышался явственно, несмотря на шум сражения, Хейно прыгнул в ровик. Кауппинен свирепо кинулся на Ниеминена:

— Прочь от пушки! Слышишь? Я один! — Он словно лишился рассудка. — Ну! Или я застрелю тебя! Пристрелю на месте!

Он уже схватился за пистолет, и Ниеминен, отбежав на несколько метров, бросился на землю. И тогда ему стало невыносимо стыдно. Только. теперь он понял, почему Кауппинен прогнал его. «И я бросил его одного!»

Ниеминен приподнялся И рванулся было назад, к пушке, но с ужасом заметил, что из-за гряды выползает пушки неприятеля. Он сразу же понял безнадежность положения. Танк идет слева и скоро должен смять их пушку. Но пушка обречена, даже если она подобьет танк. Потому что ее сейчас же расстреляют оттуда, с гряды. Был лишь один ничтожный шанс, что прапорщик со своим орудийным расчетом тоже заметил пушку противника и успеет раньше выстрелить по ней. Ниеминен с криком бросился к орудию прапорщика, показывая автоматом на холмистую гряду:

— Туда! Черт возьми, вон туда! Вон по тому бугру!

Рыдание подступило к горлу — орудие прапорщика было уже развернуто для стрельбы по танку.

Хейно, Лаурила и Вайнио, которых Кауппинен послал прикрывать фланги, успели вырыть индивидуальные окопы. Хейно лежал с автоматом почти у опушки кустарника и поглядывал на холмистую гряду, за которой находился противник. Впервые на него напал такой страх, что его трясло как в лихорадке. Невдалеке валялись трупы пулеметчиков. Чуть поодаль уткнулся в землю их пулемет. Он был совершенно разбит. Надо полагаться только на свой автомат. А он бьет не слишком-то далеко. Если с той гряды пойдут в атаку, значит, все, тут ему и конец, песенка спета.

Хейно ясно оценивал обстановку. Если неприятель прорвется в этом месте, значит, пушка погибла. Пушки ему, конечно, не жалко, но его тревожила судьба товарищей. И конечно, своя собственная. Хоть он и не трус, но все же не мог спокойно думать о почти верной смерти. Ведь сколько раз уже он решал уйти, бросить к чертям все это. Однако оставался, не уходил, хоть и сам не понимает почему. Может, просто из самолюбия и от стыда перед товарищами и домашними, которые подумают, что он струсил? А может быть, оттого, что привязан к этим товарищам, — ведь столько пережито вместе с ними и бросить их кажется предательством? Он не мог толком ответить себе на этот вопрос. Одно лишь ему было ясно: не любовь к родине держала его здесь. Родина была для него мачехой, и он не испытывал любви к ней.

Но как бы там ни было, а вот лежит он в окопчике, дрожит от страха и мечтает лишь о том, чтобы неприятель не атаковал, чтоб выбраться отсюда живым.

Хейно положил автомат перед собою, положил рядом под рукой четыре диска и, присев на корточки, полез в карман за куревом. Вместе с сигаретами вынул последнее письмо отца. Штемпель военной цензуры на конверте. «Что же такое старик написал, что так-таки все начисто вымарали? И что он хотел сказать последней фразой: «Наверно, ты поймешь, что я имею в виду?» Что это я должен был понять?»

Хейно вспоминал последнюю встречу с отцом, но и она не давала ему никаких объяснений. Ни о чем таком они не говорили. Выпили за встречу, порасспросили друг друга о жизни, вот и все. А потом виделись лишь мельком. Отец проводил время со своими старыми друзьями, а сын бывал то на работе, то у невесты. Между отцом и сыном не было, особой любви и близости. Обычная привязанность, как между приятелями по работе. Расстались тоже, в общем-то, без печали. И потом не тосковали друг без друга. Изредка обменивались письмами, вот и все. Потом, когда и сын ушел в армию, он стал словно забывать об отце и о невесте, с которой далее переписка оборвалась. Но отец все-таки писал изредка.

Вот как этот раз. Но это письмо просто поразило сына. Очевидно, отец написал что-то такое, чего нельзя было писать. Хейно хотел было снова посмотреть письмо, но тут до его слуха долетел характерный рокот мотора. Потом грохнула пушка. «Танк! Неужели наш? А если нет, то почему он с этой стороны?»

Звук доносился оттуда, где были окопы пехоты. Но с чего вдруг появился бы свой танк, если их ни разу еще не было видно за все время отступления?

Хейно взглянул на холмистую гряду, потом снова в ту сторону, откуда слышался танк. Там были Вайнио с «фаустом» и Лаурила со связкой гранат. Наверно, они крикнут, если увидят опасность?

Рокот приближался. Застрочил пулемет, и снова грохнула пушка. Хейно оставил окоп и побежал на разведку.

Вайнио и Лаурила сидели в своих окопах, как вдруг по кустам ударила пулеметная очередь. Вайнио закричал:

— «Нырок» идет! Сообщите нашим!

Хейно уже выяснил обстановку и бросился бегом к орудию, сообщить об опасности. Лаурила выглянул из окопа и увидел танк, подминающий кусты. Вайнио выпустил по танку «фауст». Ракета описала дугу и скрылась позади танка, не задев его. Из танка ответили пулеметной очередью, и с Вайнио было покончено. Лаурила поспешно бросил связку гранат и увидел, как она упала рядом с танком. Но взрыва он уже не услышал, потому что танк накрыл его.

Танк двигался дальше, вращая башней.

Кауппинен оглянулся на крик Ниеминена и увидел высунувшуюся из-за бугра пушку противника. Мгновенно понял, что роковой час его пробил. Он схватился за штурвалы наводки и глазом прильнул к окуляру придела. Лицо его стало серым, губы посинели, но страха не было. Он уже отдался смерти. Он знал, что обречен. Уже несколько дней ждал такого конца и постепенно свыкся с этим. Быстро и уверенно, без дрожи в руках, он направил ствол пушки примерно туда, откуда должен был появиться танк. Когда кусты расступились, ему понадобилось всего лишь немного подправить наводку, чтобы сделать выстрел.

Одновременно выстрелила и пушка танка. Кауппинен успел сообразить, что она стреляла не по нему. Он успел увидеть вспышку под орудийной башней танка и даже услыхал оглушительный взрыв. Но больше он уже ничего не видел. Рядом с ним взорвался осколочный снаряд, посланный оттуда, с гряды.

Ниеминен был в тот момент на полпути между двумя пушками. Он слышал выстрел танка и видел, как снаряд попал в щит пушки, которая пришла им на смену, и эта пушка подпрыгнула и перевернулась. А в следующий миг он услыхал взрыв позади себя. Когда он очнулся от первого оцепенения и бросился назад, на помощь другу, его глазам представилось что-то непонятное, он долго не мог сообразить, что это. Наконец крик ужаса вырвался из его потрясенной души. У Кауппинена был разворочен бок, и в этом огромном, зияющем провале судорожно дергалось что-то, пока не затихло. И тогда Ниеминен понял: это сердце.